Но нельзя же, рассуждая о поэзии, вовсе обойтись без урегулированных строк! Нехорошо получится. Что ж, приведу два стихотворения, о которых не раз вспомнил, гуляя по амелинским тропинкам. Оба, по-моему, замечательные. Но не то, чтобы у всех на слуху.

Первое написано в середине XIX века. Мне жаль, что нет теперь поэтов, / Какие были в оны дни, — / Нет Тимофеевых, Бернетов / (Ах, отчего молчат они?). / С семьей забавных старожилов / Скорблю на склоне дней моих, / Что лирой пренебрег Стромилов,/ Что Печенегов приутих,/ Что умер бедный Якубович,/ Что запил Константин Петрович,/ Что о других пропал и след, / Что нету госпожи Падерной, / У коей был талант примерный, / И Розена барона нет; / Что нет Туманских и Трилунных, / Не пишет больше Бороздна, / И нам от лир их сладкострунных / Осталась память лишь одна…

Грустно? Мне тоже. Тем более, что почти всех исчисленных сочинителей читывал. Одного — Е. Бернета (под таким псевдонимом печатал стихи бедняга, которому при рождении досталась фамилия Жуковский) — с немалым удовольствием. Не худо бы его стихи, поэмы, а заодно и прозаические повести, собрать да издать. Так овес нынче дорог… Да и творил Бернет не в серебряном веке…

Надеюсь, печаль несколько утешит второе стихотворение. Написанное сто лет спустя. Слабы, суетны, подслеповаты, / Пьяноваты, привычны к вранью, / Глуповаты, ничем не богаты, / Не прославлены в нашем краю. / Но, поэзии дальней предтечи, / Мы плетем свои смутные речи, / Погрузив на непрочные плечи / Непосильную ношу свою.

Поэтов опознали? Без яндекса и гугла? Значит, не все потеряно.

Андрей Немзер

05/05/12

Уютные приключения

Изданы избранные работы Юрия Щеглова

Книга Юрия Константиновича Щеглова (1937–2009) «Проза. Поэзия. Поэтика» (М., «Новое литературное обозрение») — первый изданный в отечестве сборник трудов замечательного ученого. Да, в России дважды (1995, 2009) публиковались его комментарии к дилогии Ильфа и Петрова (первое их издание появилось в 1990–91 гг. в Вене), работа в равной мере основательная и увлекательная, научно строгая и естественно провоцирующая додумывание, полемику и размышления на сторонние (не только историко-литературные) темы. Да, петербургское издательство «Гиперион» выпустило последние монографии Щеглова — «Опыт о “Метаморфозах”» (2002) и «Антиох Кантемир и стихотворная сатира» (2004) — увы, мизерными тиражами, что были раскуплены очень быстро (случай по нынешним временам редкий). Да, цикл написанных в совместно с А. К. Жолковским «работ по поэтике выразительности» (М., 1996) давал достаточно точное представление о «методе» и исследовательских приоритетах соавторов (особенно в пору их молодого Sturm und Drang’а). Но все же «мир Щеглова» (или, если угодно, его неповторимое лицо) при жизни ученого не были явлены заинтересованной аудитории с надлежащей ясностью.

Меньше всего мне бы хотелось «разделить» или «противопоставить» Щеглова и Жолковского, зримо и победительно присутствующего (действующего, играющего) в современном культурном поле. Соавторство в литературоведении — явление не менее сложное и «деликатное», чем соавторство прозаиков. Выяснять, кому в том или ином дуэте какая партия отводилась, кто «идеи» выдавал, а кто их «оформлял», кто по редакциям бегал, а кто дома рукопись стерег, — дело всегда рискованное и далеко не всегда осмысленное. То же касается и прекращения общей работы, что вовсе не обязательно предполагает конфликт в дурном смысле этого слова. Без конфликта же творческого, без заинтересованности в отличных от твоих способе мышления, вкусовых приоритетах, научном бэкграунде и жизненном опыте плодотворное — как у Жолковского и Щеглова — соавторство едва ли возможно. Как, впрочем, и «отдельное» бытие участников ансамбля.

Насколько Щеглов не похож на своего соавтора, всего легче понять по его работам, посвященным тем писателям, которыми весьма энергично занимался и Жолковский: имею в виду статьи «Черты поэтического мира Ахматовой», «Мотивы инициации и потустороннего мира в “Конармии” Бабеля», «Люди и вещи (Антиробинзонада Михаила Зощенко)» и, как ни странно, «Семиотический анализ одного типа юмора (Остроумие Остапа Бендера и его создателей)». Странно, потому как работа эта жестко (коли не сказать — нарочито) формализованная, перегруженная таблицами и схемами и потому словно бы не предполагающая личной интонации. Которая меж тем звучит здесь совершенно отчетливо.

Как и в другой — тоже никак по внешнему рисунку не эссеистичной — статье «К описанию структуры детективной новеллы», где речь, однако, идет не об сыскных историях вообще, но об эпосе Конан Дойла. «Основное тематическое требование, предъявляемое к этому миру <миру Холмса Уотсона. — А. Н.> <…> состоит в том, чтобы сами эти персонажи, их деятельность, образ жизни, времяпровождение, окружающие их аксессуары и т. п. совмещали два противоположных качества: (а) авантюрность, опасности, перипетии, движение, драматизм; (б) уют, безопасность, домашние удобства, покой, удовольствие». Щеглов не только исчерпывающе характеризует «объект», но и позволяет увидеть в нем большой — и человечески близкий исследователю — смысл. Потому так часты в его работах на самые разные темы отсылки к «уютно приключенческой» словесности (Жюль Верн, Дюма). Потому так точна и человечна статья «Структура советского мифа в романах Каверина (О “Двух капитанах” и “Открытой книге”)».

Не рискну назвать «уютное приключение» «темой», из которой Щеглов, используя многочисленные «приемы выразительности», вырастил свой «текст». Всеохватных методик не бывает. У Щеглова есть работы иного плана — как в книге, умно и выигрышно составленной вдовой исследователя В. А. Щегловой и Жолковским (им же написано предисловие), так и за ее пределами. Но все же, пытаясь охарактеризовать научно-литературное дело, без «легкомысленного» оборота уютное приключение обойтись нельзя. А комментарий к «Затоваренной бочкотаре» еще ждет (ищет) издателя!

Андрей Немзер

17/05/12

По пути из зоны на кладбище

Статья Мартына Ганина «“Поэт”: покинуть зону комфорта» появилась на OpenSpace месяц назад — 18 апреля. Назвав решение жюри «Поэта» (награждение Евгения Рейна) «бесспорным», автор вежливо и твердо прочитал нотацию судейской коллегии, что печется исключительно о «мейнстриме». Термин этот, по-моему, плохо подходит для разговора о поэзии вообще, в статье же отсылает к какому-то фантому. Поднапрягшись, смекаешь: к «мейнстриму» относятся те поэты, которых арбитры ценят высоко, а их оппонент — умеренно.

Напомню: члены жюри «Поэта» из году в год твердят о поисках консенсуса, что ясно свидетельствует об отсутствии единовкусия (а значит и «комфорта» при выработке решений). Наш критик благосклонно отзывается о пяти лауреатах, относя к злокачественному «мейнстриму» троих. Я, член «мейнстримолюбивого» жюри, такой широтой похвастать не могу: «своими» числю лишь четырех лауреатов. Хотя считаю и остальные вердикты осмысленными, работающими на культуру, помогающими читателю ориентироваться в стиховом пространстве. Наконец, приносящими законную радость тем ценителям поэзии, чьи вкусы от моих далеки. (Знаю совсем не худших читателей стихов, что равнодушны к Некрасову. Сам так и не научился понимать Есенина.)

Когда Ганин пишет, «прошлогодняя премия Сосноре выглядит более или менее как “Отвяжитесь! Хотели авангард — вот вам авангард, тема закрыта”», дивит не само по себе «чтение в сердцах» (конспирология, балансирующая на грани сплетни и провокации, давно вошла в обычай), но школярское простодушие. Соснора, мол, авангардист! Как же! Так во всех шпаргалках (на всех скрижалях) написано! Ну и что? Я вот считаю, что поэтика Олега Чухонцева сложнее, неожиданнее, авангарднее, чем поэтика Виктора Сосноры (по крайней мере, в их стихах последних лет). Кроме того, я уверен, что роль Александра Кушнера в истории русской поэзии не менее значительна, чем роль Евгения Рейна, о которой благодарно и благородно напоминает Ганин.

А еще я думаю, что круг симпатизантов Олеси Николаевой сопоставим с «группами поддержки» Инны Лиснянской (награждение которой Ганина устраивает), Марины Бородицкой, Светланы Кековой, Веры Павловой, Марии Степановой, Елены Фанайловой… Или Михаила Айзенберга, Владимира Алейникова, Максима Амелина, Владимира Салимона, Бориса Херсонского, Алексея Цветкова… Или любого большого поэта времен минувших — Жуковского, Баратынского, Фета, Ходасевича… Сходно дело обстоит не только со «школьными классиками» (Лермонтов, Некрасов, Блок) и классиками, так сказать, «ситуационными» (Бродский), но и с Пушкиным. Сообщество читателей стихов вообще не велико. (Чего не скажешь про армию стихослогателей, о могучей энергии которой выразительно писал Мандельштам.) Наше якобы «дурное для поэзии» время в этом плане не оригинально. (Совершенно особая позднесоветская ситуация — конец 1950-х – 1980-е — требует не ностальгических вздохов и глумливых смешков, но тщательного изучения.) Не оригинальна и разобщенность тех, кому дороги чужие стихи.

Не думаю, что работа жюри «Поэта» может изменить эту — отвечную — ситуацию. Не так наивен. Но и не так скромен, чтобы признать: заменим судей на Ганина и тех, кого он возьмет в подельники по раздаче лавра, и наступит благоденствие. Во-первых, споров в новом жюри (коли войдут в него более-менее самостоятельные люди) будет не меньше, чем в действующем. А во-вторых, на стороне-то недовольные точно найдутся. Я ведь, сняв судейскую мантию, думать свое не перестану… Или на «отставников» можно будет внимания не обращать? Почему? Потому, что сменщики их заведомо умнее, начитаннее, честнее? Больше стихи любят?

Гипотеза сильная, но спорная. Между тем именно на ней базируются грозные пророчества критика, кажется, касающиеся не одной только премии «Поэт». «Канон “на ходу” можно формировать двумя способами: оглядываясь назад — и рискуя застыть соляным столбом — или пытаясь предугадать, что войдет в канон завтра и послезавтра. <Альтернатива, на мой взгляд, ложная. — А. Н.> Доселе премия “Поэт” предпочитала первый — принимать безопасные, консенсусные решения. <Что же в них “безопасного”? Вот Вы, сударь, сердитесь. От “завтра и послезавтра”, канон коих лишь Вам ведом, отлучаете… Вдруг опять не потрафим? Испепелите ведь заживо. — А. Н.>) Эта тактика уже, по крайней мере, однажды подвела жюри <…> <Из Ваших рассуждений следует, что трижды? К чему лукавить? — А. Н.> В следующем году нам предстоит узнать, станет ли она стратегией — и приведет в этом случае к неизбежному тихому угасанию потенциально полезной институции <которая станет просто полезной, перейдя в правильные руки. — А. Н.> — или все же останется тактикой. <Братва на нервах: время “Ч” названо — черная метка послана. — А. Н.>

Премия должна выйти из собственной зоны комфорта <перейти в зону комфорта Ганина? — А. Н.> — или разделить со временем судьбу Премии Аполлона Григорьева».

Анекдот вспомнился. Украли у мужика шапку, орет он на весь базар: Отдайте! А то будет, как вчера! — А что вчера-то? — Не отдали…

Сравнение же «Поэта» с григорьевкой (историю которой не здесь обсуждать) в общем верно. Как сравнение с любым институтом, феноменом, организмом. Здесь лежит старик Жером — / Все когда-нибудь помрем. Кто раньше — OpenSpace или премия «Поэт»? — не знаю. По мне, оба варианта хуже.

Андрей Немзер

18/05/12

Совсем другие голоса

Издана книга прозы Ирины Поволоцкой

Господ у нас отменили в 17-м году. Потом их долго и упорно изничтожали. Убивали. Ссылали. Ломали. Перевоспитывали. Прикармливали, дабы эффективно использовать на благо государства «рабочих и крестьян». Иные из которых довольно быстро сами стали «господами». Совсем не похожими (исключения погоды не делают) на прежних. Как не похожи на них «господа» теперешние. Хоть выскочившие — вполне по-советски — из грязи в князи, хоть по бесспорному формально праву происхождения сходящиеся в новодельных дворянских собраниях. Но речь пойдет не о нуворишах и реставраторах, а о тех, кому выпало жить, служить, любить и умирать в страшном мире победившего фиктивного равенства. Безжалостно к ним враждебном (хоть в пионеры вступай, хоть в комсомол), зачастую — непостижимом, но никак не чужом. Другого просто не было.

«…Московское начало ясно обрисовывается — папа Коля нас бросил, а папы Миши еще с нами не было <…> мы в ванной жили, в Артшколе, в Лефортове, а почему Артшкола? папа Коля вначале тоже там жил, но у него комната роскошная, окна под потолок, а у нас пол кафельный, крысы как кошки <…> Спасибо комиссар Буся <…> нас в ванной оставил, когда папа Коля на Арбат уехал. Многие тогда на Арбат, одних выселяли, другие въезжали в их квартиры, в особняки, и даже мебель прежняя, от прежних жильцов. А Буся меня с мамочкой пожалел; он к мамочке как-то по-особенному относился, и в Ташкенте, когда мы в эвакуации были, перед фронтом зашел. Слава Богу, его не успели расстрелять. Как война, вернули из лагеря, военные стали нужны, и он, кажется, под Курском погиб».

Почему же слава Богу, если погиб? Наверно, потому, что дочь и падчерица профессиональных военных считает: мужчине, тем паче — воину, достойно умереть в бою, а не в руднике или на лесоповале. А почему комиссар (и, похоже, еврей) жалеет мамочку, до которой бывшему мужу (настоящему офицеру) дела нет? Да, наверно, потому, что жива для него память о недавнем прошлом, о «господских» нормах чести, которые потомственный дворянин счел за лучшее отринуть. Ну, и хороша была мамочка несказанно — что не устает повторять ее одряхлевшая дочь. Сохранившая и на пороге небытия странную стать. Когда не поймешь, где фарфоровая хрупкость превращается в железную стойкость. Где кончается избалованность и начинается органическое умение жить. И — всему вопреки — радоваться жизни. И прощать. Вопреки собственным заверениям, что папе Коле дочь его мамочку не простила. На словах — предсмертных, истовых, щемящих — так. Но ведь есть еще и то, что шелестит между слов. Кстати, папе Коле за его грехи и так воздалось. А что к отступничествам его судьба не сводилась, так об этом тоже поется в «беседной повести» «Жаворонок смолк». Такой же неожиданной, горькой и нежной, как и все остальные повести и рассказы, составившие долгожданную книгу Ирины Поволоцкой «Пумперникель и другие» (М., «ОГИ»).