Допускаю, что ценители художества меня упрекнут: волшебное плетение словес, кружево интонаций (в каждой вещи — новый узор, слог, ритм), коловращение прихотливых ассоциаций, а я про какое-то там дворянство шарманку кручу… Ага, про дворянок (ну, и буржуазок тоже). И еще про кухарок, горничных, нянек барских (по-советски — домработниц), что выдают непостижимые фиоритуры в повестях «Разновразие» и «Юрьев день». Поволоцкая говорит за тех, кто ушел навсегда. В ее жизни они — исчезнувшие — были. Не безгрешные. Иногда — вздорные. То ломкие, то твердые. Не такие, как мы. Их — невольных хранителей и хранительниц — исчезнувшей культуры тайное присутствие ощутимо и в тех, рассказах, где говорится о горестях (впрочем, и радостях тоже) «детей». Тех, кому досталась вторая — вегетарианская — половина ХХ века. И начало третьего тысячелетия — на закуску. Когда все стало другим. И «возрожденный» пумперникель — тоже. Когда смолк смешной, трогательный, заливистый даже в еле слышном предсмертном шепоте жаворонок. Или все-таки не смолк?

Андрей Немзер

21/05/12

И заместитель наготове

Никакой особенной стати у России нет. Безусловно, в любой стране — от Исландии до Намибии — министром культуры может быть назначен человек, считающий, что «нормальному обществу» не нужны «десять версий еще черт знает какого Лжедмитрия» (разумеется, тамошнего, исландско-намибийского), и в то же время, корящий отечественную классику (натурально, ихнюю, фаррерско-мальдивскую) за то, что она недостаточно подробно живописала грандиозное прошлое означенных островов.

Нет у России загадочной души — воровали, пили, блудили, уповали на общину, боготворили верховную власть, попирали законы точно так же, как все прочие зулусы с каталонцами. То есть воровали и пили все-таки меньше, а покоренным народам благ несли больше, но особенной стати все равно нет. Это все придумал Лейбниц, в восемнадцатом… веку. И еще Петр Первый, повелевший дворянству быть «европейцами» и тем самым стимулировавший бесову прорву будущих «мифов о России».

Европеизированное «подкинутое сословие» страны своей не знало. Вот и выдумывало — кто по злобе, а кто по скудоумию — всякую ерунду. Что славянофилы, что западники. Не про то писали. Про нетипичных — далеких от народа — Печориных, Обломовых и Раскольниковых. То ли дело в Англии, где писали про Форсайтов, которые, как всем известно, там на каждом шагу попадаются. Кого ни возьми, хоть шахтера, хоть пиарщика, хоть шекспира, — Форсайт. Либо — Сомс, либо — Джолион. И никакой тебе особенной стати. Которую придумал Лейбниц. То есть Тютчев. То есть Лев Толстой, талант которого первым отметил Николай Первый. Выходит — а мы, замороченные, и не знали — граф «Детство» поперву в Зимний направил. Получил монаршее одобрение — и тогда уж послал в «Современник».

Оплошал, однако, государь. Не того отметил. Хотя, конечно, извинить императора можно — не знал ведь, что дальше хуже будет: «Война и мир» (из жизни князей и графьев; у Пьера Безухова на наши деньги — чертова туча миллиардов), «Анна Каренина» (опять про ихние амуры и адюльтеры), не говоря уж про «Воскресение», «Хаджи-Мурата» и «Николая Палкина». Да и что ж бедному государю оставалось, если всю дорогу ему подсовывали барские вычуры: то Пушкин «Евгения Онегина» читал, то Гоголь — «Мертвые души». Это русофобка Смирнова-Россет коварно выдумала, что император считал автором поэмы о похождениях далекого от народа, нетипичного и (вот они черные мифы-то!) жуликоватого Чичикова не Гоголя, а графа Соллогуба. Не зря с этой клеветницей приятельствовал Тютчев. Который про особенную стать пагубный стишок сочинил.

Нет, нет и еще раз нет! Мы такие же, как все. Только лучше. Врут, что Великая французская революция произошла в России. Это Великая Октябрьская произошла во Франции. И загадочная душа вовсе не русская, а немецкая. А у нас все в порядке. Было, есть и будет. Одна напасть — мифы. Да привычка «выносить внутренние разборки историков на суд общественного мнения». Что ведет к «запудриванию», то есть «промыванию» мозгов. Выгодному тем, кто «парализует нашу волю», дабы «притеснять Россию экономически и политически». А в остальном — как у всех. Только лучше.

Все животные равны, но некоторые равнее. Перемножив двойки, получаем то, что нам — а не хитромудрым супостатам! — требуется. Когда — пять, когда — минус восемнадцать, а когда и четыре. Слышите: четыре!!! И совершенно не важно, если только что было предложено считать, что трижды три — корень из минус единицы или стеариновая свечка. Сомневаться в этом великолепном результате могут только любители изобретать одиннадцатую версию «черт знает какого Лжедмитрия» и различать в гремучей смеси прагматизма, наигранной истерики и кавээнщины фактические ошибки и перепетые на попсовый лад давно известные мифы. (Интеллектуальные конструкции тож.) Не перевелись еще аспиды, читавшие и Розанова, и Солоневича, и прутковский «Проект о введении единомыслия в России». (И — смешно сказать — Пушкина, Некрасова, Островского, Толстого, Чехова, Булгакова и проч. в «натуральном» виде, а не в специальной транскрипции.) А что одни цитаты с кровью из контекста вырваны, а другие раскавычены и без ссылок оставлены, так это ж норма. Постмодернизм, понимаешь. Всемирный процесс. От Гренландии до Зимбабве. Не отставать же. А то ведь заголосят глумливые недруги, что у русских особенная стать. Что у них министром культуры может быть человек культуры. Стыда не оберемся.

Можно, конечно, предположить, что «мифобор/твор/ческие» опусы Владимира Мединского, схожие интеллектуальным блеском и подворотным слогом с бестселлерами и перформансами Фоменко сотоварищи, Веллера, Задорнова, Соловьева (Владимира, но не того), Леонтьева (тоже не того — Михаила) и прочих властителей нашего развеселого бездумья, к его новой должности не имеют отношения. В принципе — можно. Но живем мы не в «принципе» и не в фантастическом романе, а в России, в 2012-м году. И потому в способность Мединского налаживать работу библиотек и театров, музеев и консерваторий, киностудий и художественных школ верится так же, как в государственную мудрость свежеиспеченного уральского полпреда. И месседж в этих назначениях слышится один.

Основным материалом мне послужила брошюра Мединского «Об “особом пути” и загадочной русской душе», входящая в авторскую серию «Мифы России» (М., «ОЛМА Медиа Групп»). С равным успехом могли быть использованы иные серийные и внесерийные сочинения будущего министра. В том числе исторический боевик «Стена», снабженный сахарно-медовым предисловием Виктора Ерофеева. Было бы логично, если б автор «Мифов о России» назначил автора «Русской красавицы» своим первым заместителем.

Андрей Немзер

23/05/12

Запасец неприкосновенный

Завтра Новая Пушкинская премия будет вручена Владимиру Салимону. Не знаю, какие на торжестве прозвучат речи (надо думать, добрые и умные), а мне подобрать надлежащие слова очень трудно. Так было и двадцать лет назад, когда, листая вызывающе роскошный журнал с эпатирующим названием «Золотой век», ошеломленно запнулся на стихотворении инициатора и редактора этого — совсем мне не близкого — издания. Сам на себя стал не похож, / а все ж хорош, чертяка — / по-волчьи воешь, цепку рвешь / и лаешь, как собака. // Дождь или снег, мороз иль зной, / в любое время года — / без измененья лай и вой / с восхода до захода. // С утра до ночи: стук и звон — / тарелки, чашки, блюдца / сейчас обрушатся на пол / и разом разобьются. // Вдрызг, в пух и прах… / В конце концов — / случись что — у поэта / в запасе нет и пары слов / на все про все, про это. // Поэт — ведь он не всемогущ. / Ни в рукаве, ни в шляпе / нет ни фига — ни там, ни тут./ Одни часы на лапе.

Часы, что показывают одно и то же лающее, обреченное, предкатастрофное время. Для которого нет слов даже поэта — и уж тем более у меня. Странная, на живую нитку скрепленная смутными ассоциациями, почти внутренняя речь то наливается ораторской мощью, то истаивает косноязычным бормотанием. Не отобранные, словно самовольно забежавшие в стих слова, простейшие реминисценции, смущение и растерянность (простите, уж так написалось) — и твердое, неколебимое знание о себе, о своем назначении, о своей судьбе.

Не хочется договаривать. Что сказано, то сказано. А то, что мерцает сквозь обычные слова, что разом влечет в очарованную даль и притягивает к грешной земле, что переворачивает твою — читательскую — душу и заставляет удивляться собственным, прежде неуловимым противочувствиям, то и должно оставться несказанным.

Бедна палитра. Средства скупы. / Как будто горные уступы, / ступени снегом замело. / У лодки вмерзло в лед весло. // Но иногда едва живая, / воображенье поражая / недюжей силой, под мостом / спросонок щука бьет хвостом. // Восполнить недостаток красок / по силам лишь героям сказок. / Плутовка рыжая — лиса — / Ненастным днем слепит глаза.

Одна из ранних книг Салимона озаглавлена «Невеселое солнце». Вопреки обычаю в названии этом не эпитет корректирует (умеряет) сверкание существительного, но его свет теснит окрестную, непреложную, вроде бы хмурую «очевидность». Сказки разыгрываются в нашем сумрачном мире. В «железном веке» продолжается «золотой» — если ты веришь, видишь, слышишь.

Воз хворосту тянет лошадка, / и парус белеет в тумане. / А жить, как и прежде, не сладко. // Когда даже фиги в кармане / по-прежнему тягость приятна, / что делать — опять не понятно.

И судя по всему, едва ли станет понятнее десять, двадцать, сто лет спустя. Между прочим, в этом недоуменном шестистишье слышны не только хрестоматийные Некрасов и Лермонтов, но и Алексей Константинович Толстой, распознающий в незнакомом — родное, в изменчивом — вечное, в обыденном — запредельное. Мне кажется все так знакомо, / Хоть не был я здесь никогда: / И крыша далекого дома, / И мальчик, и лес, и вода <…> Так точно ступала лошадка, / Такие ж тащила мешки, / Такие ж у мельницы шаткой / Сидели в траве мужики, // И так же шел жид бородатый, / И так же шумела вода… / Все это уж было когда-то, / Но только не помню когда!

Ну вот, приехали. Для триумфатора слов найти не можешь, а образованность показываешь. Добро бы еще Пушкина процитировал, а то какой-то граф «второго ряда»… Что поделать, если вспомнилось. Если в русской поэзии есть таинственное единство. Тот самый Запасец неприкосновенный — / брильянтовый и золотой — / остаток от одной шестой.

Салимон знает цену этому «запасцу». Как знает его тяжесть, что порой кажется совершенно непосильной. Как знает, что в этой тяжести — счастье, неподвластное времени.

Послушать мартовских котов / и с общим мненьем согласиться, / что после зимних холодов / зима пуглива, словно птица. // Она сидит, поджавши хвост, / хотя весна не за горами. / Хотя грядет Великий пост, / но пахнет в воздухе стихами. // Я говорю не в первый раз, / а люди глупые смеются, / что золотым дождем на нас / стихи, того гляди, прольются.

Прольются. Льются год за годом. Только проспать золотой дождь (проворонить золотой век) не мудрено. По природной глупости, правящей бал и обеспечивающей относительный душевный комфорт под респектабельными лозунгами — «трезвость», «серьезность», «деловитость». Давно сказано: Век шествует путем своим железным…

Шествует. Тоже ведь не поспоришь. Салимон и не спорит. Настоящим жить приходится, / а не хочется порой. / Хорошо, что Богородица / за меня стоит горой. // Лес встает стеной над берегом. / Не шелохнется река. / Психопатам и истерикам / страшно здесь наверняка.  // Чье-то жаркое дыхание / ужасает их в ночи, / Маятника колебание / или пламени свечи.

Страшно — когда мы перестаем быть собой, поддаемся недугу, позволяем себе впадать в истерику (да еще и кайф с того ловить). С Салимоном — не страшно.

Малой премией — «за новаторское развитие отечественных культурных традиций» — награждена прозаик из Киева Ада Самарка.

Андрей Немзер

25/05/12

Вновь обретенные иллюзии

О книге Самуила Лурье

Смешно сказать, но иногда литературные мечтания сбываются. По завершении журнальной (на два года растянувшейся) публикации трактата Самуила Лурье «О литературных нравах» (он же повесть о судьбе Николая Полевого) грезил я о его книжном издании (см. «Московские новости» от 3 февраля). И вот оно: СПб., «Пушкинский фонд», MMXII! (2012 — перевожу для тех, кто римскую цифирь не жалует.) Как водится, автор иные пассажи перекроил либо вовсе из текста выбросил (стремление к совершенству не умерить — а жаль), но кое-что и добавил. В частности — заголовок. Очень страшный.

Теперь книга называется «Изломанный аршин». Это строка анонимной эпиграммы, которую Лурье справедливо почитает эпитафией. Опережающей. Свалившейся вкупе с другими злосчастьями на живого литератора. «Так сказать: Николаю Полевому — благодарная Россия…» Восстановим контекст: Отродие купечества, / Изломанный аршин, / Какой ты «Сын отечества»? / Ты просто — сукин сын!

Полевой был из купцов, сословие свое почитал, был его просвещенной частью особенно уважаем, а в 1840-м году принял редакторство в журнале «Сын отечества», до тех пор выходившем под эгидой Греча (и Булгарина). Патриотически-гражданственный тавтологичный (по модели Марсельезы) бренд провоцировал вольную (или площадную) шутку не раз. В предпохоронной дразнилке она налилась ядовитой злобой. Бессмысленной и беспощадной.

Дело, однако, обстоит еще печальнее. Ибо «трактат с примечаниями» оплакивает не одного только Полевого — автора изрядных романтических повестей, стяжавших шумный успех исторических драм и водевилей, острых (а то и глубоких) статей, филигранных пародий, неоконченной «Истории русского народа» и великого множества иных популярных сочинений, создателя первого полноценного русского «Гамлета» и первого же настоящего русского журнала («Московский телеграф», прихлопнутый в 1834-м году). Не в меньшей мере это книга о трагедии Пушкина, литературного недруга Полевого и — если оптику должным образом настроить — его «двойника». А также о трагедиях весьма многих русских литераторов. Например, декабриста Александра Бестужева (Марлинского), имя которого вспыхивает нечасто, но в крайне важных пунктах мыслительного (да и сюжетного) маршрута. Марлинскому Лурье глубоко сочувствует. Любит его, как можно догадаться, почти как Полевого. Не любит же он — пылко и убежденно — князя Вяземского (малый антигерой) и Белинского (антигерой главный). Не любит. На чистую воду выводит. Язвит. А судьбы двух «неистовых» (Вяземского в 1820-х звали «неистовым Роландом») от того трагизма не утрачивают.