Предисловие антологии завершается (как и быть должно) благодарностями. Первая — дочери. Которой благодарен отнюдь не только отец. 26 мая Вере Мильчиной будет вручена Новая Пушкинская премия. В 1836 году, оспоривая оголтелого галлофоба, Пушкин исчислял истинно великих французских писателей — первым из современников он назвал Шатобриана. Мильчина переводила и комментировала его эссеистику и «Замогильные записки» (1995). Ее тщанием нынешнему русскому читателю открылся удивительный писатель-мыслитель. Равно как и его современники — мадам де Сталь (здесь особенно важна книга «Десять лет в изгнании», 2003) и Бенжамен Констан («Проза о любви», 2006). А еще — раритетные сочинения Бальзака, Жорж Санд, Нодье, французские письма Суворова и трактат Тютчева, книга маркиза Кюстина «Россия в 1839 году» (освобожденная полным переводом и богатейшим комментарием — написан в соавторстве с А. Л. Осповатом — от скандальной ауры), незаурядные труды французских историков и культурологов ХХ века… Среди героев Мильчиной важное место занимают русские европейцы — Чаадаев, Александр Тургенев, князь Петр Козловский. Книга «Россия и Франция. Дипломаты, литераторы, шпионы» (2004), равно радуя основательностью историка, остроумием и блеском слога, должна почитаться сильным лекарством от галлофобии. (Страдают ей, увы, не только патентованные дураки.) Наверно, так можно наречь и все литературное дело нового лауреата.

Баррикады разделяют не «авторов» и «редакторов», а людей культуры и чести и тех, для кого слова эти — звук пустой. Потому показалось нужным сцепить два бодрящих сюжета. И добавить напоследок: один из самых живых и приметных «молодых» литературных обозревателей Константин Мильчин — внук Аркадия Эммануиловича и сын Веры Аркадьевны.

Андрей Немзер

20/05/11

Выходи на букву «Эс»

Названы соискатели премии «Большая книга»

Борьбу за три «большекнижных» награды продолжат десять романов. Почему претендентов десять, а не больше, что дозволяет регламент? Видимо, потому, что экспертам захотелось проявить взыскательность и до предела сократить группу соискателей. Чтобы знатоки языками цокали: Ну, строги! Всем шортам шорт! В результате этой изящной операции с дистанции слетели несколько приметных и живых сочинений, «культовые» опусы двух «культовых» авторов, впрочем, уже одаренных нашей самой денежной премией («Ананасная вода для прекрасной дамы» Виктора Пелевина и «Зеленый шатер» Людмилы Улицкой) и прекрасный роман Елены Катишонок «Когда уходит человек», который, по моему разумению, непременно должен был войти в тройку победителей. Больше скажу: работу Катишонок я считаю самым отрадным событием отнюдь не дурного (лучшего за последние годы!) литературного сезона. Досада же от решения экспертного совета «Большой книги» особенно сильна потому, что история «Русского Букера», похоже, прекратила свое течение. Бог весть, на время или навсегда (этот сюжет требует отдельного разговора), но и при добром расположении звезд едва ли очередная (двадцатая!) романная награда будет вручена в срок.

Не потому ли эксперты «Большой книги» впервые отринули установку на жанровое разнообразие, которым эта премия так кичилась? Ни тебе «ЖЗЛ» (в длинном списке светились три книги с факелами) и ее аналогов, ни интеллектуальной эссеистики, ни новеллистических сборников. И правда, зачем теперь на уши вставать, если треклятый конкурент впал (загнан) в летаргию? Ведь о том, что «большой книгой» у нас может быть только роман, все знали и в пору активно разогреваемой моды на non fiction. Поиграли — и будя. Порядок в танковых частях.

Правда, романный статус «Метели» Владимира Сорокина может показаться спорным. Все-таки страниц (букв) маловато. Но кого, кроме учредителей и судей премии Белкина, волнует жанровые различия. (Кстати, подлинный автор болдинских побасенок был бы сейчас выдвинут за любую из них не на награду имени своего героя, а на «казаковку». Или на «Большую книгу» — за цикл в целом.) Какой тут жанр (вообще-то «Метель» — перекормленный рассказ), когда на повестке дня — легитимизация Сорокина. То есть накрут крутизны «Большой книги». Вы думали, что это замшелый официоз? А тут в прошлом году всеми обиженного Пелевина премировали. Очередь за Сорокиным — «Большая книга» идет ноздря в ноздрю с НОСом, уже приветившим великую и ужасную «Метель».

Цветут, цветут на большекнижной клумбе сто цветов. Дерзость изо всех сил поощряют. А также молодость. О чем председатель экспертного совета Михаил Бутов счел необходимым сообщить специально. И правильно сделал. Дерзость, которую всяк понимает по-своему, может и без него бы заметили. А с молодостью как-то сложнее. Вот самые юные соискатели: Сергей Кузнецов («Хоровод воды») родился в 1966-м, Дмитрий Данилов («Горизонтальное положение»), — в 1969-м. Только вот беда, между ними в 1967-м на свет явился Дмитрий Быков («Остромов, или Ученик чародея»), получивший главную премию за биографию Пастернака в 2006-м — моложе он был тогда, чем Данилов с Кузнецовым сегодня. Еще, наверно, Михаила Шишкина надо по молодняку числить — ему полтинник стукнуло уже после публикации претендующего на премию «Письмовника». Но ведь и его лавром увенчали за «Венерин волос». В том же 2006-м, что Быкова. Только почему-то тогда несменяемый Эксперт Аналитикович Бутов гимнов тревожной юности не пел. Должно быть, с годами изменились у него представления о возрастных градациях. Что ж, бывает. Будем теперь знать: молодость кончается в пятьдесят. Или в шестьдесят?

Впрочем, выход на финишную прямую «Остромова…» и «Письмовника» занимателен вовсе не вдруг обнаружившейся юностью авторов. Их романы — солидные, преисполненные велемудрой скорбью, блещущие наработанными изысками, каждым словом подтверждающие «культовый» статус сочинителей (Смотрите, как глубоко все про жизнь понимаю… тьфу, как я плаваю! — кричал Крошка Ру) — типичные «большие книги» нашего времени. Такие же, как пролетевшие мимо кассы творенья Улицкой и Пелевина. С тем же снисходительным высокомерием оповещающие почтеннейшую публику: Все надежды кончаются конфузным пшиком; Ничто не ново под луною; Как не росли в оны годы уши выше лба, так и не вырастут… Так почему одним — карамелька, а другим — шиш без масла? А чтоб интрига была! Чтоб пари заключали: сработает на «Большой книге» чудесное правило «деньги к деньгам» (второе награждение — сильный сюжет) или голосовательная машина чудесным образом выведет на пьедестал трех новых лауреатов?

Хороши ли «романы века» от Быкова и Шишкина, судить не мне. Кому прежние нравились, те и от свежачков могут возликовать. Но при любом отношении к писателям должно признать: они выдали книги глубоко предсказуемые, дублирующие (с надлежащими вариациями) прежние, снискавшие успех, работы. К сожалению, примерно так же дело обстоит с «Орлеаном» Юрия Арабова и «Синей кровью» Юрия Буйды. Разница в одном: Буйде, на мой взгляд, есть, что варьировать, а Арабову — нечего.

Вот и добрался я до своей тройки: «Легкая голова» Ольги Славниковой, «Большая книга перемен» Алексея Слаповского, «Игра в ящик» Сергея Солоуха. Подчеркну: речь идет о моем выборе, а вовсе не о предсказании результата. Лучшие шансы несомненно у Славниковой. Несмотря на легкий скандалец, случившийся после публикации первой части романа, опрометчиво принятой кое-кем за целое, а, может, в какой-то мере и благодаря ему (любой шум на пользу). Славникова, хоть и замечательный прозаик, но в литературный истеблишмент крепко встроена. На «Большой книге» ее однажды обидели — обошли отличный роман «2017» (правда, тогда Букер утешил). Да и для более-менее широкой публики имя Славниковой не пустое. Перспективы Солоуха (о его романе я недавно рассказывал) и Слаповского («Большая книга перемен» покамест опубликована в саратовской «Волге», ее отшлифованная книжная версия должна появиться летом) туманнее. Но, кажется, не безнадежны. Бодрость внушает звукоряд: фамилии трех любезных мне претендентов начинаются с одной и той же буквы. Увековеченной в чудесном стишке о девице (машине), что шла темным лесом за любовным (каким-то) интересом… Впрочем, с той же буквы начинается и фамилия Сорокин.

Андрей Немзер

26/05/11

В стихах, пожалуй, ворожи

К 125-летию Владислава Ходасевича

Я угасну… Я угасну…/ Все равно… Умру, уйду./ Я скитаюсь здесь напрасно./ Путь далек мне. Я пойду. // Небо низко. Ветер злобен./ Травы вялы. Пал туман./ Призрак счастья тускл и дробен./ Жизнь – томительный обман. // Вы – останьтесь. Вам за мною/ Не идти. Туман глубок./ Я уйду, закроюсь мглою…/ Путь неведом и далек. Стихотворение датировано 30 октября 1904 года. Автору — студенту Московского университета — восемнадцать лет. Это явно далеко не первый опыт — составляя канву автобиографии, памятливый Ходасевич отметил уже 1903 год записью: стихи навсегда. Тридцать с лишком лет спустя он отчеканит оду «главному» русскому стиховому размеру, тому, что «надоел» уже Пушкину, но сохранил (и по сей день хранит) обаяние и мощь. Не ямбом ли четырехстопным,/ Заветным ямбом допотопным?/ О чем, как не о нем самом — / О благодатном ямбе том? // С высот надзвездной Музикии/ К нам ангелами занесен,/ Он крепче всех твердынь России,/ Славнее всех ее знамен <…> Таинственна его природа,/ В нем спит спондей, поет пэон,/ Ему один закон — свобода./ В его свободе есть закон.

Кажется, все ясно? Вот начало — надрывное и банальное. Не обязательно даже кивать на набравшее силу в начале ХХ века «декадентство»: так, наслаждаясь собственной болью, коря и стращая окружающих, плачутся младые певцы в любую эпоху. Вот финал: никаких сетований и проклятий, торжественная апология поэзии, примиряющей закон и свободу, алгебру и гармонию, непобедимую традицию и глубоко личное чувство. Беда ли, что похвала четырехстопнику (истинный шедевр, просящийся в антологию), не была завершена и отделана (осталась черновиком), а Ходасевич в тридцатые годы стихов практически не писал и немотой своей мучился? Беда ли, что от ключевых тем неуклюжего юношеского опуса — одиночество поэта, его чуждость миру, мечта об уходе из земной юдоли либо о ее преображении (вариантом которого оказывается безжалостное уничтожение) – Ходасевич не мог и не хотел отказаться никогда?

Восславленный на пороге небытия (примерно за год до кончины поэта) размер не зря назван благодатным. Он не изобретен, а дарован свыше. Он той же небесной природы, что музыка, о которой поведано в стихотворении, открывающем «Тяжелую лиру». Вышедший колоть дрова поэт слышит музыку, неразличимую его дородным соседом. Недоступную, хотя Сергей Иванович старательно напрягается и прячет досаду на расфантазировавшегося знакомца. Для поэта же небесные звуки совершенно реальны. Он вежливо соглашается вернуться к дровам (Я объявляю: «Кончилось!»), ибо стук топоров (течение обыденной жизни) не отменит чудо. А небо/ Такое же высокое, и так же/ В нем ангелы пернатые поют. Способность расслышать эти горние звуки и проявляет в человеке поэта. Так в завершающей «Тяжелую лиру» «Балладе»: И я начинаю качаться,/ Колени обнявши свои,/ И вдруг начинаю стихами/ С собой говорить в забытьи. // Бессвязные, страстные речи!/ Нельзя в них понять ничего,/ Но звуки правдивее смысла,/ И слово сильнее всего. // И музыка, музыка, музыка/ Вплетается в пенье мое,/ И узкое, узкое, узкое/ Пронзает меня лезвиë.

Строки, запечатлевшие и восславившие музыкальный экстаз (выход за пределы земного мира, следствием которого в финале стихотворения становится преображение всего призрачного каждодневного бытия) были написаны той же рукой, что формально им резко противоречащие. Я — чающий и говорящий./ Заумно, может быть, поет/ Лишь ангел, Богу предстоящий, — / Да Бога не узревший скот/ Мычит заумно и ревет./ А я не ангел осиянный,/ Не лютый змий, не глупый бык./ Люблю из рода в род мне данный/ Мой человеческий язык:/ Его суровую свободу,/ Его извилистый закон…/ О если б мой предсмертный стон/ Облечь в классическую оду!

Нерасторжимо сопряженные, взаимопроницающие, свобода и закон пришли в похвалу четырехстопнику отсюда. Вот и слышится в классической оде классическому метру предсмертный стон. И не только потому, что ямбы о ямбе (ода об оде) замыкают поэтический корпус Ходасевича. «Классичность» нашего поэта так же бесспорна и в то же время условна, как и его «символизм», вырастающий из самого что ни на есть «романтизма». Не нужно быть филологом, что увидеть, откуда взялись в «Балладе» Бессвязные страстные речи. Это Лермонтов: Есть речи — значенье/ Темно иль ничтожно,/ Но им без волненья/ Внимать невозможно <…> Не встретит ответа/ Средь шума мирского/ Из пламя и света/ Рожденное слово. // И в храме, средь боя/ И где я ни буду,/ Услышав его я,/ Узнаю повсюду. Светоносное — «бессмысленное», самодостаточное — слово (похожее на Шиллерову божественную искру небес — радость) выше всего мирского шума, включая битвы и молитвы. Но в этом, по Ходасевичу, суть и классического стихового размера: Из памяти изгрызли годы,/ За что и кто в Хотине пал,/ Но первый звук Хотинской оды/ Нам первым криком жизни. Истинной жизни, которую только поэту дано видеть и слышать, дабы открывать словом своим в земном в пошлом и страшном земном бытии ее высшую реальность.

Ходасевич отлично помнил, за что и кто в Хотине пал. В его филологических и исторических работах (статьях о Пушкине и поэтах пушкинской поры, биографии Державина, недописанной книге о Павле I) прошлое запечатлено пластично и конкретно, а связь жизни художника и его созданий прописана тщательно и со зримой (подчас раздражающей) настойчивостью. Ходасевич умел трезво видеть и здраво оценивать доставшуюся ему эпоху. Так обстоит дело не только в мемуарах и критических статьях, но и в стихах, изобилующих — на всех уровнях, от тематики и лексики до ритма — режущими приметами больной современности. Чего он не умел, так это игнорировать бьющуюся в самоистребительных судорогах реальность — реальность мировой войны, революции, военного коммунизма, похабно лживого НЭПа, «европейской ночи». Досягая порой грани кощунства, он проклинал подменивший жизнь макабр, но не позволял себе отводить глаза и замыкать уши. Незаглушимо и сумбурно/ Пересеклись в моей тиши/ Ночные голоса Мельбурна/ С ночными знаньями души. Более того, социально-политический треск, который несут колючих радио лучи, преследует его неотвязно (это обыватель внешне свободен от шума времени), но его грохот и визг отнюдь не заглушают и вечно сущую музыку сфер. О, если бы вы знали сами,/ Европы темные сыны,/ Какими вы еще лучами/ Неощутимо пронзены.