Так что праздник 13 мая не состоится. В связи с отсутствием заинтересованных лиц.

Андрей Немзер

06/05/11

Числить по МАССОЛИТУ

Булгакову исполняется сто двадцать лет. Теперь он правильный классик. Удобный и приятный. Напечатано все. Отброшенные черновики стали ходким товаром. Изощренные концепции публику больше не будоражат. От демагогических разоблачений и величаний, что строятся на одних и тех же кривых штампах (масон, антисемит, коммерческий сочинитель, апологет сталинской государственности, дьяволопоклонник, православный фундаменталист…), уже не тошно, а только скучно. Культовый роман засунут в школьную программу, а тинейджеры все равно в охотку читают о том, как кот исхитрился уехать на трамвае, Маргарита учинила погром в квартире Латунского, иностранец, провалившись в кадку с керченской сельдью, внезапно овладел русским языком, Иванушка Бездомный зарекся сочинять стихи, а «тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город». Есть, чему порадоваться. И не только младому племени, но и тем, кто открывает роман в сто десятый раз. Затягивает. По себе знаю. Заглянешь, чтобы сверить вдруг занадобившуюся цитату, — и пошло-поехало.

Да, аппетитная, увлекательная, отлично запоминающаяся проза. И, коли не мудрствовать лукаво, — понятная. Истина открывается только художнику; пошлость, глупость и трусость отвратительны во все времена; великая любовь способна творить чудеса; мир устроен гораздо сложнее, чем полагают те, кто готов «ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое», чтобы «наслаждаться голым светом». В самом деле, что сталось бы с мастером и его возлюбленной, кабы не протянул им руку великий дух зла? Узники клиники Стравинского и арбатского особняка томились бы в разлуке, даже не надеясь на загробную встречу и посмертное торжество справедливости. А тут — пожалуйста: и врачующее безмолвие можно слушать вместе с любимой, и рукописи, оказывается, не горят. Выпили за здоровье Воланда — и «гори, гори прежняя жизнь» со всеми ее редакциями, стукачами, варьете и подкомиссиями. Прощайте, скошенные от вранья глаза, квартирный вопрос и осетрина второй свежести.

«Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами <…> Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли <…> он отдается с легким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна <успокоит его>». И что воскресенья не будет — как нет его в точно угаданном мастером «евангелии» от Воланда, истории, не варьирующей, но отрицающей и уничтожающей благую весть. Умирающий Булгаков обреченно признает: в этом мире «правдив» только дьявол и уповать можно только на дьявола.

Финал заветного романа Булгакова страшно рифмуется с его первым публичным словом — напечатанной в деникинской газете статьей «Грядущие перспективы». Начинающий литератор писал о том, что случится после победы правого — белого — дела: «Тогда страна, окровавленная, разрушенная, начнет вставать… медленно, тяжко вставать.

Те, кто жалуется на “усталость”, увы, разочаруются. Ибо им придется “уставать” еще больше…

Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова <…>

И мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:

— Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию!»

Дети, внуки, правнуки не хотят ни платить по счетам, ни помнить «социальную революцию». Усталость растворена в крови уже которого поколения. Не надо нам света — был бы покой. А Воланд его соорудит или кто-то из бесовни пониже рангом — не важно. И что мечта наша больше смахивает на перелыгинскую дачу, чем на приют мастера, — тоже не важно. Хотел Михаил Афанасьевич жить по-человечески? — Хотел! Вот и мы хотим. С ванной, гостиной, фонтаном и садом. И домашней библиотекой, где стоят все сочинения удобного классика. Включая царапающие национальное самолюбие «Грядущие перспективы». Ничего, их с устатку можно не читать. Как и «Белую гвардию». А в «Мастере…» грустные строки пропустим. Рыдал смертник, но мы-то ведь живы! <…> В самом деле, не пропадать же куриным котлетам де-воляй?

Андрей Немзер

13/05/11

Доигрались

О новом романе Сергея Солоуха

Когда мне было тридцать, я считал, что никаких «поколений» нет, а людские свойства слабо зависят от даты рождения. Теперь думаю иначе. А перемену взглядов связываю с принадлежностью к тем, кому сейчас от сорока пяти до шестидесяти. Мы, дети застоя, входили во взрослую жизнь с единственным, но твердым убеждением (кого гнетущим, а кого веселящим): в родной стране ничего нового не случится. Во всяком случае — на нашем веку. Шаг вперед, два назад... исчез сыр, где-то выкинули бананы, в принципе все есть (гость столицы спрашивает, где магазин «Принцип»)... кому-то книжку (спектакль, фильм, публикацию «из наследия», цитату из Розанова) разрешили, кого-то в лагерь загнали (к отъезду принудили)... того сняли, этого назначили... надо честно делать дело, да только как оно пойдет «послезавтра», когда переведутся и сейчас редкие разумные (но с партбилетом) начальники?.. надо пробиваться любой ценой: мой дом — моя крепость, сажать экономически невыгодно, а от дураков-правдолюбцев один вред... Подарили Брежневу черепаху, тот спрашивает: — Сколько лет она живет? — Четыреста. Генсек плачет: Не успеешь привыкнуть к животному, оно умирает.

Наш анекдот. Как и про торговый центр «Принцип». Любимые байки вроде бы мужающих юнцов, что призваны были ответить на вызов истории. И ответили. Самодовольством, безответственностью, все той же инфантильной уверенностью: теперь-то точно ничего не изменится. Сперва это значило: наше время пришло, свое возьмем, свободы не отнимешь! Потом: свободы никогда не было, все режимы одинаковы, миром правили, правят и будут править деньги и ложь (пиар). Разумеется, в генерации нашей есть прагматики и идеалисты, карьеристы и маргиналы, халтурщики и работники, но инфантильность (победительная или обиженная) и растерянность перед будущим (потому и надо всеми силами отрицать на глазах вершившуюся историю, что пугают ее новые виражи) приметны почти у всех.

«Игра в ящик» Сергея Солоуха — роман о старте поколения, которому принадлежат автор (один из самых ярких современных прозаиков; иногда думаю: самый яркий) и три его главных героя. (А также литературный обозреватель «МН» и... ряд продолжайте сами.) Время действия: лето 1982 – лето 1986, «пятилетка в три гроба», порушившая химеру советской вечности и навязавшая свою игру трем аспирантам академического института, который должен был превратиться в ящик («почтовый ящик» — секретная контора, завязанная на оборонку, к которой в СССР присобачивалось все), а вместо этого в ящик сыграл. Немного позже описанных Солоухом приключений, в интервале меж собственно историей (определившей судьбы НИИ и его контингента) и эпилогом (середина 90-х). Аспирант — значит надеющийся. Блестящий математик достигает зримого благополучия, для того похерив поперву сомнительную «честь», а затем и ставшую ненужной науку. На последней странице он получает смс от сына, который только ему и дорог: Ia ne priedu nikogda. (И отец понимает, почему мальчик остается в Европе. И как его давний выбор это решение запрограммировал.) Одаренная и чистая душой героиня выброшена на обочину жизни. Искатель московской прописки почти так же успешен, как его талантливый однокурсник, продавший душу чекистским бесам. Только расплачиваться ему — в отличие от двух других героев — не за что. И плакать не над чем. Был никаким — никаким остался.

О стилевом великолепии, элегантности сюжета, фонтанирующем остроумии, филигранных мотивных перекличках и интертекстуальной роскоши Солоуховой игры скажут другие ценители его дара. Может, кто-то особо отметит три вставных повести (пародии на Сорокина, имитирующего Гайдара, Набокова и соцреалиста 40-х), на мой взгляд, книгу портящие. (Хотя и выписаны они мастерски, и в смысловую конструкцию встроены с умом.) Мне важно другое. Финальный свисток. Оказывается, мы играли не в футбол. Не в бисер и не в классики.

Андрей Немзер

16/05/11

Это друг наш дорогой!

«Новая библиотека поэта» пополнилась томом Константина Фофанова

Поэтическое наследие Константина Михайловича Фофанова (1862–1911) хочется назвать необозримым. Конечно, выявить, опубликовать и даже потом прочесть все его сочинения в принципе можно, но дело это будет весьма трудоемким. Том «Стихотворений и поэм» в «Новой библиотеке поэта» (СПб., Издательство Пушкинского дома) вобрал 528 текстов. Что, согласитесь, немало. Всего же, согласно подсчетам подготовившего книгу Сергея Сапожкова, Фофанов оставил более 3 000 опусов.

Конкурентами Фофанова на стезе многописания можно признать, пожалуй, Фета (если учитывать громады его переводов) и Сологуба (неустанно выдававшего еще и прозу). Такое схождение не случайно. Фофанов явно ориентировался на Фета, которого почтил знаково подражательным посланием: «Есть в природе бесконечной / Тайные мечты, / Осеняемые вечной / Силой красоты. / Есть волшебного эфира / Тени и огни, / Не от мира, но для мира / Родились они. / И бессильны перед ними / Кисти и резцы… / Но созвучьями живымиz/ Вещие певцы / Уловляют их — и вносят / На скрижаль веков, / И не свеет, и не скосит / Время этих снов. / И пока горит мерцанье / В чарах бытия: / “Шепот, робкое дыханье, / Трели соловья”. / И пока святым искусствам / Радуется свет, / Будет дорог нежным чувствам / Вдохновенный Фет!». Поэт просто не чувствует, как его рационализация восторга разжижает и умертвляет клокочущее чудо фетовского шедевра. Так происходит отнюдь не только в приветствии старшему собрату, но и в множестве иных фофановских лирических миниатюр. Которые почти всегда кажутся затянутыми. И перегруженными лишними (держащими размер, тянущими тему) проходными словами. Похоже дело обстоит и с Сологубом (тепло относившимся к незадачливому предшественнику, чувствовавшим свое с ним родство), но магическая музыкальность Сологуба много точнее (и потому — властительней) наивного упоения аллитерациями, а мрачная метафизика тяжелей и страшней фофановских простодушных игр в демонизм и ангеличность. Расслышав в стихах Фофанова мелодии Фета и Сологуба (а это не трудно), с грустью констатируешь: правом на графоманию и безвкусицу обладают только очень большие поэты. Сологуб на опасной грани как-то да удержался. Фофанов — нет.

Фофанов писал не только много, но и по-разному. То есть «темы» разные обрабатывал. При преобладании лирического начала сюжетностью не брезговал. Философствовал всяко. Метрической бедностью не страдал. Со строфикой экспериментировал. И все равно оставался на удивление монотонным. Простодушно улыбчивым и одновременно насуплено серьезным. До комического предела, когда эмблемные (и прославившие поэта) строки глядят автопародией. «Бледный вечер весны и задумчив, и тих, / Зарумянен вечерней зарею, / Грустно в окна глядит — и слагается стих, / И теснится мечта за мечтою. / Что-то грустно душе, что-то сердцу больней. / Иль взгрустнулося мне о бывалом? / Это май-баловник, это май-чародей / Веет свежим своим опахалом». И еще два таких же плывущих (а ведь лететь должны бы!) восьмистишья с трогательно порхающим рефреном. Это, кажется, самое известное творение Фофанова. Возможно, благодаря Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову, решившемуся обворожить юную красотку. Что ж, спасибо язвительным (и скрыто сентиментальным) авторам «Двенадцати стульев» — как-то, да напомнили о поэте. Незадачливом даже во дни своей короткой славы, безвкусном, утомительном, смешном, но истинно преданном невесть почему избравшей его Музе.

В финале обстоятельной, но несколько сумбурной, по-фофановски всклокоченной (если хотите ученого слова — «импрессионистичной») вступительной статьи к «Стихотворениям и поэмам» изрядно потрудившийся Сергей Сапожков цитирует «Завещание» своего героя. Фофанов наивно (или играя в наивность?) просил о рукотворном памятнике. На другой — прочнее меди — надежда слаба, так пусть скверик скульптура украсит. «Пусть вокруг играют дети, / Пусть цветет сирени куст,  Пусть услышит звуки эти, / Как при жизни, медный бюст / Хоть без чувства, хоть без слов он, / Но по-прежнему живой, — / Это Фофан, это Фофан, / Это друг наш дорогой!». И правда, пусть…

Андрей Немзер

19/05/11

По одну сторону баррикады

Встреча с почти любой новоизданной книгой вызывает у меня стандартную реакцию: А где редактор? Особенно тошно, если яркое сочинение подпорчено равнодушием, небрежностью, бездумьем издательской машины. Или если молодой писатель (исследователь), нуждавшийся в помощи, ее не получил и явлен публике «как есть». Вообще-то вдумчивый строгий оценщик потребен любому литератору. (Сужу по себе. Печатаюсь с 1979 года.) Но, как правило, его нет. Есть фамилия в выходных данных.

Антологию «О редактировании и редакторах» (М.: «НЛО») выстроил Аркадий Эммануилович Мильчин. Не буду исчислять заслуги главного редактора издательства «Книга» его лучших времен (1970–80-е). Лучше всего их суммируют случайные (к слову пришлись) реплики двух профессионалов, знающих А. Э. только по текстам. Первая: Мильчин? — Это же наш Лихачев! Вторая о «Справочнике издателя и автора» (итоговая — на сегодня — версия много лет совершенствовавшегося пособия; в соавторстве с Л. К. Чельцовой): Наша Библия! С продолжением: Мы спрашиваем макетчиков, знают ли слово «мильчин».

В 1944 году студент Московского полиграфического института стал собирать печатные свидетельства о редакторском деле. Об отношениях с авторами. О необходимой и/или вредной правке текста. О технике работы с рукописями… Эта коллекция и превратилась в захватывающую книгу. Хотя открывает антологию фрагмент Горациевой «Науки поэзии», большинство ее сюжетов разыгрывается в советскую эпоху — эпоху редакторов. Среди них были истинные подвижники. (Прекрасно, что читатель встретится не только с легендарными командами Маршака и Твардовского, но и с достойными благодарной памяти, хотя куда менее восславленными редакторами — Юрием Овсянниковым, Виктором Фогельсоном, Львом Шубиным… Кстати, грех будет за моим поколением филологов, коли не расскажем, какую роль в нашем формировании сыграли редакция языка и литературы «Советской энциклопедии» и та же «Книга»!) А рядом были персонажи щедринские… Впрочем, в авторском стане дело обстояло так же. Не профессия определяет лицо. Нынешняя аннигиляция издательской культуры не отрицание, а следствие советчины. Восстановление редакторского профессионализма (неотделимого от личного чувства к писателям, словесности, языку, верстке, иллюстрациям, указателям, колонтитулам) не шаг назад, а единственный способ противостояния дикости. Как «идеологической», так и попсовой.