Если б так мыслили только холуи совписовского генералитета! Но, увы, сходные верования владели тогдашними прогрессистами. Нет, они не Маркова с Сартаковым (помните таких тружеников пера?) на лире воспевали. Они вдохновенно, культурно, научно (когда «ученость» — в виде ссылок на Бахтина и Лотмана — стала привлекать интеллигентную публику) объясняли, как много знает проза Окуджавы и Распутина, Битова и Шукшина, Трифонова и Аксенова (пока тот не оказался за пределами социалистического реализма… то есть советской территории). Ну, и Бондарева тоже. Надо же кость бросить, а Бондарев все не Анатолий Иванов. Они про сказ сказки рассказывали, мифотворчество мифологизировали, орнаменты на орнаментальной прозе вышивали, в национальные мирообразы вникали, кто пришел, смотрели… Гордо зная, что современная литература — самое хлебное дело. Или — самое актуальное, перспективное, социально значимое, рискованное. На линии огня. Не то что «классические» тылы.

Если кто-то вычитает здесь неприязнь к изучению русской словесности второй половины ХХ – начала XXI веков, то пусть успокоится. Дело важное — сам им по мере сил занимаюсь. Только Достоевский (плохую диссертацию о котором, действительно, написать просто — компилируй на здоровье!) тут не при чем. Знал он, конечно, не все (как и Толстой, Пушкин, Шекспир), но побольше наших мастеров эпистолярного жанра. Коим стоило бы перечесть диалог Коровьева с гражданкой в белых носочках, случившийся на пороге писательского ресторана.

Андрей Немзер

25/11/11

Спокойной ночи, малыши

Названы лауреаты премии «Большая книга»

Шестой сезон «Большой книги» войдет в историю примером единодушия элиты («Литературной академии») и широких трудящихся (читающих) масс. Академики вознесли на пьедестал «Письмовник» Михаила Шишкина (первая премия), на втором месте «Метель» Владимира Сорокина, на третьем «Остромов, или Ученик чародея» Дмитрия Быкова. Народными избранниками (голосование в Сети) стали тот же Шишкин, тот же Быков и Юрий Буйда с романом «Синяя кровь». Из четырех удостоенных признания сочинений три выпущены в свет «АСТ», а одно — «Остромов…» — «ПРОЗАиКом». (И заточенное на тиснение «умных» опусов подразделение могучего концерна, и небольшое, но амбиционное молодое издательство выросли на обломках «Вагриуса», сперва чуть ли не единственного, а затем главного поставщика «качественной беллетристики».) Диада Шишкин — Быков памятна по дебюту «Большой книги» (2006): только тогда чемпионом был быковский «Пастернак», а «Венерин волос» Шишкина взял «бронзу». Рокировка, знаменующая стабильность. Отлично знакомая по иным актуальным сюжетам.

Как шесть лет назад за бортом остался самый достойный тогдашний соискатель премии — роман Ольги Славниковой «2017» (заслуженно получивший «Русского Букера»), так и сейчас «пролетел» ее не менее значимый роман «Легкая голова». Вместе с ним за бортом остались еще, по крайней мере, три серьезных и ярких работы — «Хороводы воды» Сергея Кузнецова, «Большая книга перемен» Алексея Слаповского и — что особенно досадно — «Игра в ящик» Сергея Солоуха. Впрочем, лучшую книгу года — роман Елены Катишонок «Когда уходит человек» — и еще несколько приметных сочинений центризбирком (тьфу, экспертный совет!) предусмотрительно даже не внес в список для голосования, сократив его до десяти позиций. Зря страховались-тревожились. Наши вкусы известны и непоколебимы. Чем-чем, а неожиданностью шестой сезон раздачи самых тучных (миллиононосных) слонов не пахнет. Их, как и коней, на переправе не меняют. Вот и на сайте «Комсомольской правды» бодро и уверенно рапортуют: Было ясно, что в тройку победителей войдут… знамо дело, победители. Все остальные <…> изначально выглядели балластом на фоне лидеров. «Комсомольской» ли «правде» всей правды не знать?

Но ведь Сорокин-то награжден! Слышите, сам Сорокин. Великий, ужасный. Нормальный, голубосальный, ледяной и метельный. Беспримесно «художественный», чуждый всякой пошлой политике (идеологии), признанный чудом из чудес всем славистическим сообществом (и его окрестностями) и вечно гонимый (гнобимый, оттираемый от пирога) официальными властями, «идущими вместе» и косной «совковой» критикой, ни уха, ни рыла не смыслящей в истинно великом искусстве. Бестрепетно год за годом вещающий скорбную истину о том, что в этой лишенной истории стране никогда ничего (доброго, живого, творческого, человеческого) не было и не будет. Что ж, легитимизацию мэтра предчувствовали не одни только комсомольские мудрецы. О том, что Сорокин будет на нынешней «Большой книге» канонизирован (вослед «меньшому брату», увенчанному лаврами в прошлый сезон Виктору Пелевину) писал и я (см. «Московские новости» от 26 мая). В отличие от прочих моих пустопорожних (основанных на доверии к здравому смыслу и вкусу выборщиков) «пророчеств», это сбылось. И дивиться тут нечему. Ибо Сорокин абсолютно свой в ряду нынешних триумфаторов, ведущих якобы разными голосами все ту же тоскливую мелодию, что своей уютной безнадегой так сладко ласкает наши утомленные сердца и лениво дремлющие мозги. В этой стране (ледяной пустыне, по которой бродит лихой человек) никогда ничего не было и не будет, кроме бессмысленных провокаций, сюрреалистических миражей, наркотического бреда, всполохов кровавой истерии, пародийного энтузиазма и сантиментальной переписки трепетных мертвецов. Волшебная песня! Слушая ее, чувствуешь себя приобщенным к высшей мудрости и утонченным чувствованиям. Эзотеричным. Искушенным. Меланхоличным. Нежным и удивительным. Сладко спящим в комфортабельном сугробе, а потому наконец-то свободным от всех земных тревог, от тех лживых соблазнов и якобы требующих решения (выбора, поступка) проблем, которые навязывает нам так называемая история. Движущаяся по кругу в мутной ночи. От одной кровавой напасти к другой — еще худшей.

Не надо нас будить. Мы единодушны. Мы чтим титанов минувшей эпохи: премией «За честь и достоинство» награжден Фазиль Искандер. Мы понимаем государственное значение диалога культур: премией «За вклад в литературу» награжден английский издатель Питер Мейер, возродивший «Ардис» (некогда — злокозненный, теперь — всем любезный), дабы издавать там русскую литературу. И церемония награждения прошла лучше, чем когда-либо — под водительством всем знакомых Бориса Бермана и Ильдара Жандарева, с капустническими кинороликами романов-претендентов и обещанием министра культуры выделить бесплатную пленку для экранизации самой большой книги. Из всех искусств для нас важнейшим является кино.

Андрей Немзер

01/12/11

О самом нужном

Мне выпала в жизни такая дорога, Что вижу я путь и вслепую плутаю, / и жив остаюсь, умирая до срока, / и весел на вид, когда слезы глотаю <…> Отвеяв зерно, сберегаю мякину / январского сева, пожатого в мае, / владея ключами, тюрьмы не покину, / людей не постигну, а птиц понимаю <…> Синьора и дама, по долгу служенья / обетов любви я по гроб не нарушу, / и вплоть до последнего изнеможенья / ни слова не вырвется больше наружу. // Отвергнутый, слабости не обнаружу, / вам отдано все, ибо все не мое, / всецело я ваш, и одну только душу / мне Бог даровал, и да примет ее.

Это стихи Анатолия Михайловича Гелескула — неделю назад его не стало. Незадолго до того, словно прощаясь, поэт подарил нам удивительную книгу — «Огни в океане. Переводы с испанского и португальского» (М., Центр книги Рудомино). Открывают ее стихотворение Бартоломе Торреса Нааро.

«Термин “лишние люди” утвердился в XIX веке на страницах русской литературной критики прогрессивного толка. Но лишние люди были в избытке и до Рождества Христова и после него. Они возникали всегда и всюду. В пятнадцатом веке лишним был Вийон, в шестнадцатом — Нааро и так далее. Неуместность таких людей, их отверженность очевидны, но главное не это.

«Я знаю все, я ничего не знаю», — чеканит Вийон.

Торрес Нааро смягчает светотень и делает ее прозрачней и воздушней:

«Людей не постигну, а птиц понимаю».

Оба признания — свидетельство не только одиночества и отторгнутости. Это готовность к неведомому, тоска по крыльям, по вольному воздуху, бегство из тесного загона в распахнутый мир, навстречу всем ветрам, даже недобрым. Короче, это вызов рутине и залог обновления. И не удивительно, что людская память так бережно хранит имена изгоев. Слишком часто — и обычно слишком поздно — лишние оказывались самыми нужными».

Не прошу извинения за «длинную» цитату из Гелескула. Моя бы воля — заполнил стихами и растущей из них и окрест них «прозой» разворот. И того было бы мало. Мы часто и самоупоенно дискутируем о стихотворстве (иногда — изысканно, иногда — с надсадной дурью), исчисляем «кризисы» и толкуем их причины, бормочем об императиве новизны и духе традиции, издаем приказы по армии искусств и изобретаем велосипеды, но от словопрений наших веет похоронной тоской, даже когда гремят хвалы новым свершениям. Прощальная книга Гелескула являет поэзию как таковую. Ту, что дышит, где хочет.

Так в стихах, некогда вырвавшихся из небытия в испанском или португальском обличье, а потом зазвучавших на языке Жуковского и Пушкина, Некрасова и Пастернака, так в сопутствующих им заметках русского поэта. Можно сказать, что Гелескул написал книгу об Испании, о ее духе и плоти, ее боли и страсти, ее пестроте и единстве. Не только общее предисловие, но и каждое из «послесловий» к подборке или единственному переведенному стихотворению того или иного поэта (от Нааро до Мигеля Эрнандеса) погружает нас в океан иберийского бытия, а рассказы о поэтах оборачиваются «портретированием» их родного мира. Но так же справедливо будет сказать, что мы одарены книгой о самой поэзии. О природе слова. О возможности и невозможности высказывания. О связи и противостоянии личности и мира (хора). О жизни и смерти. О любви.

«Самые памятные слова — прощальные, и вся народная поэзия пропитана их терпкой печалью. Прощаются навсегда — с любовью, с матерью, с жизнью: мужчина прощается с конем и оружием, у женщин даже колыбельная может звучать разлукой: На тебя я гляну / и глаза туманит. / Что с тобою будет, как тебя не станет?» — так начинается «Иберийская мозаика», послесловие к последнему разделу «Огней в океане» — «Поэзии испанской песни». А вот как «мозаика» — и с ней вся прощальная книга — завершается: «И еще хочется, чтобы в песнях угадывалась не та, знакомая нам понаслышке, сумрачная Испания, угрюмо решающая загадку смерти, а другая — та, что сеет хлеб, пьет вино, смеется и скандалит, ревнует и любит. “Любовь — дело молодое”, — сказала однажды Анна Ахматова. Песня — тоже. И не диво, что звонче всего поется о любви, то есть о жизни. Но испанская песня избежала лирического однообразия, перебрав, наверно, все оттенки любви, от нежности до ненависти. Волны мелодий несут эту россыпь укоров и угрызений, проклятий и признаний, смягчая горькие строки — танцем, а лукавые — стойкой печалью.

Одной любви музыка уступает; / Но и любовь мелодия… — говорит пушкинский испанец. И он прав».

Надо ли объяснять, что «Огни в океане» это еще и книга о русской поэзии, о вверенном нам слове, о самой России?

Андрей Немзер

02/12/11

Есть в мире справедливость

«Ложится мгла на старые ступени» Александра Чудакова – роман десятилетия

Справедливость не «романтическая» выдумка. Премия «Русский Букер десятилетия» присуждена роману Александра Павловича Чудакова (1938–2005) «Ложится мгла на старые ступени». Удивительная книга о том, как под большевистским игом сохранилась истинная Россия, наконец-то оценена по заслугам. Читательское признание пришло к ней много раньше — сразу после публикации журнального варианта в «Знамени». Отдельное издание разошлось с непривычной для книжного рынка рубежа веков скоростью. Когда в 2001 году роман был обойден букеровским жюри, недоумевали и сокрушались очень многие — и очень разные — люди, более-менее сведущие в литературе. Безвременная и неожиданная кончина автора — филолога с мировым именем, видимо, лучшего истолкователя наследия Чехова, феноменально обаятельного и благородного человека — отозвалась глубокой печалью, не истаявшей вполне и годы спустя. К ней так или иначе примешивалась старая, вроде бы, «мелочная» досада: как ни относись к литературным премиям, сколько ни рассуждай об их лотерейной природе, но «казус Чудакова» был чем-то горшим, чем обычный сбой премиальной машины, о котором забываешь через пару дней (месяцев).

Справедливость существует. Те, кто любил историка и теоретика словесности, ставшего прекрасным (ни на кого не похожим) прозаиком, и его роман, неотделимый от филологических штудий, натурфилософских раздумий и мемуарных опытов Чудакова, твердо верили: у этой книги будет долгая и счастливая жизнь, у нее появится множество новых читателей, а мы, читатели первые, будем открывать в ней все новые большие смыслы. Роман о силе семейной связи, о верности культуре, о не подверженных коррозии вере, мужественности, личном достоинстве, творческом духе и человечности попросту не может раствориться в океане обманок и однодневок — он по-настоящему нужен русской интеллигенции, слухи об исчезновении которой именно эта книга решительно опровергает. Читая и перечитывая Чудакова, понимаешь, от какого наследства мы — все, для кого слова «Россия», «свобода» и «культура» сохранили смысл, — не хотим и не имеем права отказываться. И не откажемся.

Справедливость явила свое лицо. Никогда в литературном сообществе я не встречал такого единомыслия, как после оглашения короткого списка «Русского Букера десятилетия». Люди, с которыми я привык спорить, говорили то же, что и я. Мы не только ждали награждения романа Чудакова — мы в это верили. Потому, в частности, было решено (до объявления премиального вердикта!) в сегодняшнем номере «Московских новостей» опубликовать фрагменты дневников и писем Чудакова, связанные с работой над романом «Ложится мгла на старые ступени». Читайте их на странице 15. И ждите нового издания романа (с приложениями и комментариями) — его готовит издательство «Время». Настоящие праздники случаются редко — но все же случаются. Одаривая нас надеждой — как и роман Александра Чудакова.