Андрей Немзер

21/10/11

Ни одного печального сюрприза

Названы соискатели премии «Русский Букер десятилетия»

За лавры лучшего романиста первого десятилетия XXI века будут бороться не шесть прозаиков (как происходит в обычных — ежегодных — букеровских состязаниях), а только пять. На финишную прямую выведены лауреат 2002 года Олег Павлов («Карагандинские девятины, или Повесть последних дней») и четыре финалиста прежних ристалищ: Захар Прилепин («Санькя», 2006), Роман Сенчин («Елтышевы», 2009), Людмила Улицкая («Даниэль Штайн, переводчик», 2007) и Александр Чудаков («Ложится мгла на старые ступени», 2001).

Результат в общем отрадный. Из «моей шестерки» (см. «Московские новости» от 7 октября) «коллективный разум» бывших букеровских судей признал достойными награды двух писателей — Улицкую и Чудакова. Не так уж мало. И если в успехе Улицкой я не сомневался ни секунды (твердо зная при этом, что предпочтение отдадут «Даниэлю Штайну…», а не премированному в 2001 году «Казусу Кукоцкого»), то торжество чудаковского романа о том, как в СССР сохранилась Россия, виделось делом куда более гадательным. Что ж, здесь культурное сообщество проявило себя наилучшим образом, по заслугам оценив прекрасную, но отнюдь не «раскрученную» книгу (увы, не переиздававшуюся после безвременной кончины автора в 2005 году). Любопытно, что Чудакову вновь — как на букериаде-2001 — выпало конкурировать с Улицкой: именно их романы видятся мне главными претендентами на супербукеровскую награду. В книгах этих нетривиально соединяются литература факта (жизнеописание у Улицкой, мемуары у Чудакова) и литература вымысла. Повествования ощутимо «материальны» (кажется, именно воссоздание исчезнувшей «натуры», реальности минувшего столетия, особенно пленило довольно многих читателей Чудакова; Улицкая портретировала ХХ век совсем иначе, но и в ее книге дешифровка и оживление истории играет важную роль) и в то же время глубоко человечны — во всех смыслах этого слова. Серьезные победы (совсем не о премиальных играх тут речь!) двух несхожих авторов (успешного поставщика «читабельной» интеллигентной беллетристики и филолога с мировым именем, поздно — и неожиданно для публики — обратившегося к «ненаучному» письму) связаны со счастливо найденными героями. И Даниэль Штайн, и дед повествователя в чудаковском романе — те самые положительно прекрасные (без всякой иронии пишу) люди, изображение которых всегда было невероятно сложной задачей. Чудаков и Улицкая, кроме прочего, понимали, на какой риск они идут. Поэтому в их книгах так важна постоянно ощутимая рефлексия: нам дано увидеть не только удивительных (что не мешает их абсолютной реальности) людей, но и процесс их «открытия» и «разгадывания», совершаемый авторами, превращающийся у Чудакова в историю формирования личности рассказчика (писателя, истинного внука своего деда), у Улицкой — в историю ее духовного роста. Полагая роман Чудакова книгой и более глубокой, и более поэтичной, и более новаторской (а потому — предполагающей открытия новых и новых смыслов), я готов отнестись с пониманием и к весьма вероятному награждению Улицкой.

Впрочем, отторжения не вызывают и три остальных романа-соискателя. Просвещенное сословие страсть как любит «суровую правду» о «свинцовых мерзостях жизни» — дело привычное. По-прежнему думаю, что «Бухта радости» Андрея Дмитриева (2007), «Юпитер» Леонида Зорина (2002), «Жили-были старик со старухой» Елены Катишонок (2009), «2017» Ольги Славниковой (2006) вещи более весомые, чем романы, вышедшие в финал, но ничего дурного в поощрении «Карагандинских девятин…» Павлова (за этот роман я в свою пору «болел»), «Саньки» Прилепина (лучшей книги этого «культового» прозаика, столь же амбициозного, сколь неровного) и «Елтышевых» Сенчина я не вижу. «Коллективный разум» оказался куда мудрее и благороднее, чем ряд судейских пятерок.

Оскорбительно другое. Десять букеровских жюри — это 50 судей. Пять из них, увы, оставили землю. Из оставшихся 45 в голосовании приняли участие 33. Стало быть, 12 (это больше четверти!) нашим арбитрам изящества на живую русскую словесность попросту наплевать. Читать современную прозу они могут только за гонорар (от которого в оны годы не отказывались). И не важно, сколько «уклонистов» зарабатывали по квоте культурной общественности (ясно, что не все), а сколько относятся к собственно литераторскому цеху. При любом раскладе мы видим общественное одичание. Которое никуда не денется вне зависимости от того, как распорядятся ответственные судьи Букером десятилетия и кому достанется аналогичный Студенческий Букер. По подведении итогов (1 декабря) жизнь премии (спонсируемой ныне Российской корпорацией средств связи) не кончится. Как и литературная жизнь вообще. Право, есть о чем подумать. А можно и дальше мурлыкать «Прекрасную маркизу». Все ведь, и впрямь, хорошо. За исключеньем пустяка.

Андрей Немзер

02/11/11

Кашу маслом не испортишь

Издана антология прижизненных отзывов на сочинения Бунина

Бунин терпеть не мог критиков. Ничего удивительного: примерно так же относятся к этим тоже литераторам все творцы — от Гете до графоманов. (Критики полагают: в литературном мире встречаются и такие особи. Что свидетельствует исключительно о бездуховности и скудоумии желчных завистников, который век сующих носы в горние сферы.) Надо обладать олимпийским (частью природным, частью — сознательно выпестованным) величием Томаса Манна, чтобы отзываться о своих толкователях с благосклонностью, лишь чуть приправленной тонкой иронией. Наш первый нобелиат на германского «счастливчика» похож не был. И потому обходился с клятым племенем надлежащим образом: в грош их писанину не ставил, но о появлении рецензий всю жизнь заботился. Верно понимая, что кашу маслом не испортишь, а похвал много не бывает. (Этот урок классика — в отличие от прочих — блестяще усвоили поздне-(и пост-)советские литературные генералы.) Не удивительно, что Бунин хранил рецензии, сетовал о пропаже аналогичной дореволюционной коллекции и завещал после его смерти издать в правильном духе откорректированный свод критических отзывов.

Ныне его воля выполнена Н. Г. Мельниковым, под общей редакцией которого издана огромная (900 с лишним страниц почти альбомного формата) антология «Классик без ретуши. Литературный мир о творчестве И. А. Бунина: Критические отзывы, эссе, пародии. 1890-е – 1950-е годы» (М.: «Книжница», «Русский путь»). Сюда вошли рецензии на все бунинские книги (как дореволюционные, так и появившиеся в эмиграции), «суммарные» статьи (в числе их авторов — Зинаида Гиппиус, Корней Чуковский, Владислав Ходасевич, Федор Степун, Георгий Адамович), работы французских, немецких, английских и американских критиков. Завершает книгу многоголосое (сильно корректирующее благостную картину) приложение — «И. А. Бунин в письмах и дневниках современников». Каждому разделу предшествует информативная заметка (французскую и немецкую критику характеризует Т. В. Марченко; русскую и англо-американскую — ответственный редактор), где, кроме прочего, исчисляются тексты, не вместившиеся в «не резиновый» том. К чести составителя замечу, что он не стал прятать от читателя редкие антибунинские тексты, например, ядовитую и блестящую статью Алексея Эйснера «Прозаические стихи» — отклик на «Избранные стихи» (1929), вызвавший яростную — и довольно беспомощную — отповедь Вл. Сирина (Набокова), прежде пропевшего осанну бунинской поэзии.

Вообще же зоилов у Бунина было немного: рецензии Брюсова и Блока вовсе не так хулительны, как кажется составителю, не устающему одергивать авторов, что писали о Бунине без придыханий. Так достается великому князю Константину Константиновичу, который в 1911 году возражал против награждения Бунина очередной Пушкинской премией. В сходной ситуации, двенадцатью годами раньше, великий князь (президент Академии наук, он же поэт К. Р.) писал Фету: «Выдача Пушкинской премии представляется мне чем-то вроде увенчания на Капитолии; если увенчать Фофанова, то что остается Тассу?» Что мыслили о певце Иерусалима российские академики, не знаю, но Бунин премию получил.

В эмиграции мэтр был крепко защищен тем сознанием долга хранителей культуры, что объединяло весьма разномыслящих литераторов. Иные из них относились к Бунину дурно, но неприязнь выражали лишь приватно. (Наскок «большевизанствующего» юнца Эйснера — незаурядного поэта, позднее возвратившегося в СССР, дабы отправиться в лагеря, — грубо нарушал негласные нормы, которых держались изгнанники.) Так что «без ретуши» классик предстает только в приложении. От чего добросовестно сделанная антология нимало не проигрывает.

Андрей Немзер

03/11/11

Верность счастью

Переизданы воспоминания Лидии Либединской

Публика любит книжные серии. Во всяком случае, так полагают издатели, на глазах теряющие способность выпускать просто книги и неустанно конструирующие всевозможные проекты. Как правило, предсказуемые, друг друга дублирующие и обретающие рыночный вес не столько за счет оригинальности редакторской концепции или оформительско-полиграфических достижений, сколько благодаря связям производителей с книгопродавцами. Серию «Женский портрет эпохи» выпускает «Астрель», дочерняя структура могущественного (если не всемогущего) концерна «АСТ», а потому есть надежда, что распространять ее будут успешно. (Если, конечно, ветер вдруг не переменится.) Что позволит обрести широкое дыхание проекту, идея которого типовой «серийностью», к счастью, не исчерпывается.

Рознящиеся в основном названиями и обложками серии «женской прозы» выпускают(-ли) многие издательства. (Пионерскую роль тут, как и вообще в работе с некоммерческой беллетристикой, сыграл усопший «Вагриус».) Меж тем, никакой женской прозы (как ее в рекламных целях ни называй) не существует: если это проза, то не женская (Марина Вишневецкая, Елена Катишонок, Майя Кучерская, Ольга Славникова, Маргарита Хемлин — замечательные писатели, вровень с которыми я готов поставить примерно столько же представителей «сильного пола»); если женская, то не проза (тут длинный перечень имен, в том числе — по-своему обаятельных, опущу). Иное дело — мемуаристика (и ее ветвящиеся побеги). Здесь человеческая стать рассказчика, присущие ему способы существования и общения с миром и людьми не менее (да более!) важны, чем литераторский дар. Потому «биология» (извините, но мне кажется, что женщины и мужчины устроены по-разному) тут работает сильнее, чем в искусстве. Если не играть в модные (лет уж двести с лишком) гендерные бирюльки, то ясно, что Анна Керн, Авдотья Панаева, Ольга Ивинская — писатели никакие. (Если, конечно, не сравнивать их с сегодня особенно многочисленными разнополыми литераторами, вовсе лишенными языкового чутья.) А воспоминания они оставили бесценные, с отрадой читающиеся и ныне отнюдь не только филологами — и не только из-за «богатого фактического материала». Да и упоенно штурмовавшую Парнас Нину Берберову помнили бы — как спутницу Ходасевича — одни специалисты, не напиши она «Курсив мой» — опус, заметим, кричаще женский.

С грифом «Женский портрет эпохи» выпущены уже книги Натальи Баранской, Наталии Ильиной, Елены Ржевской… Нет нужды противополагать их друг другу. И если мне кажется нужным обратить особое внимание на переиздание «Зеленой лампы» (в сопутствии других мемуарных очерков) Лидии Лебединской (урожденной Толстой; 1921–2006), то здесь нет и тени желания отодвинуть авторов других «серийных» сочинений. Читать (или перечитывать) стоит всех.

Либединская начала писать воспоминания через несколько лет после смерти мужа. Он — бодро дебютировавший в 20-х прозаик, рапповец, друг Фадеева, едва не сгинувший в 37-м — был сильно старше жены. Прожили они вместе 17 лет. (Так мало и так много.) Годы эти были трудными: сперва — война, потом — неизъяснимый ужас последнего сталинского семилетия, потом — когда время смягчилось — ощутимое присутствие болезни. Годы эти были счастливыми. Либединская смогла, вовсе не засахаривая жуткое время, о счастье написать. Смогла увидеть при свете этого счастья всю свою жизнь. Ту, что была до и таинственно «обусловила» встречу с избранником, сделала возможной «неправильную» и непобедимую любовь. И ту, что пришла потом, когда мужа не стало. Об этой жизни почти не говорится, но она (жизнь, неотделимая от памяти и осмысления прошлого, а не доживание!) строит и держит весь текст. Не думаю, что так поведать не только о любви, но и о времени при свете любви сумел бы мужчина. Разве что гений. Впрочем, далеко не всем женщинам дано так чувствовать счастье и так хранить ему верность.

Андрей Немзер

08/11/11

Договорить до конца

О новом романе Андрея Волоса

«Предатель» (М., «Эксмо») — вторая книга трилогии Андрея Волоса о закате советской эпохи. Первая — «Победитель» — увидела свет три года назад. И заставила меня долго чесать в затылке. Сильное сочувствие к писателю, решившемуся осмыслить и воссоздать время, на которое пришлась наша с ним молодость (взросление), то и дело смешивалось с раздражением от исторических, психологических, композиционных неточностей. Книга была (и осталась!) очень «своей» — тем большую досаду вызывали авторские оплошности. (Или то, что таковыми видится.) Вот как заканчивалась моя рецензия во «Времени новостей»: «вопиюще противоречивый роман — местами поверхностный, местами грациозно дрейфующий прочь от действительно трудных вопросов, местами откровенно ориентированный на голливудскую завлекаловку, местами просто неряшливый, но сущностно нацеленный на серьезное осмысление нашей истории. И потому требующий обдумывания и взывающий к спору».

Ныне слова эти украшают заднюю обложку «Предателя». С одной стороны, — странно: я ведь о другом романе писал. Мало ли как за три года могло трансформироваться художественное мышление Волоса. Да и критики иногда меняются. (Что цитату используют без спросу — привычно. Всякому звонить — на редактуру времени не хватит.) С другой же… Правы издатели: все так и есть. И я, как барон фон Гринвальдус, все в той же позицьи (не думал, что такие прозорлицы в «Эксмо» работают!), и Волос на месте остался. Те же небрежности (ну, не так гнобила в начале 80-х гебуха строптивых литераторов, и они не так себя вели), то же стремление впихнуть в текст все, от чего болит сердце, та же ставка на «исторический детектив», те же непрописанность второстепенных персонажей и излишество боковых (невнятных и неотыгранных) сюжетных линий, то же сопряжение времен (сталинского и позднесоветского)…