Андрей Немзер

05/04/11

И Красную Шапочку тоже мы съели

Имя седьмого лауреата национальной премии «Поэт» станет известно через неделю. Процедура осталась закрытой, но было решено публично обсудить итоги шестилетней жизни «Поэта», выяснить, как относятся к премии таланты и поклонники, как оцениваются ее перспективы. В двух столицах прошли дискуссии, стенограммы которых вывешены на страничке «Поэта» в Журнальном зале «Русского журнала». Высказались как члены жюри, так и прочие заинтересованные лица. В том числе, поэты, не вошедшие в когорту награжденных.

Выяснилось, что вроде бы все неплохо (лишь одно из шести решений вызвало ряд упреков), но и хорошего тоже мало. Или даже вовсе нет.

Потому как «прекрасных» поэтов у нас десятки, а привечены только шестеро — Александр Кушнер, Олеся Николаева, Олег Чухонцев, Тимур Кибиров, Инна Лиснянская, Сергей Гандлевский. (Интересно, как при годовом цикле можно было сделать иначе?) Все лауреаты и так «раскручены» — новых имен «Поэт» не открыл. (Нобелевка — тоже. Как и любая премия за сумму заслуг.) Принцип консенсуса обречен, ибо «бесспорные» имена подошли к концу. (С чего бы? Откуда известно, сколь тернистым был путь к каждому решению и кто из судей был когда-то вердиктом недоволен? Может, дальше будет труднее, может — нет, но это проблема членов жюри. Которые гонорары получают и за психологический дискомфорт.) Любое голосование приводит к торжеству посредственности. (Тут и отвечать неудобно. Едва ли наш обличитель полагает всех — или даже большинство — лауреатов «Поэта» дутыми величинами. Почему же его «закон» начнет работать теперь?) В жюри доминируют москвичи, награждают они компатриотов, а Петербург с провинцией в грош не ставят. (Вестимо, у нас только политики и бандиты, перебравшись в семихолмную, остаются «питерскими» и «тамбовскими». А поэты — равно прозаики, музыканты, ученые и проч. — мигом оборачиваются москвитянами. Андрей Битов, к примеру. Или Евгений Рейн. Знаете, сколько среди лауреатов «Поэта» коренных москвичей? Двое, Николаева и Гандлевский. А среди судей? Тоже двое, Николай Богомолов и ваш покорный слуга. Во всех прочих культурных институциях Москвы картинка примерно та же. Впрочем, проблема решаема. Перенесем столицу в Нью-Васюки — через год наступит полная нью-васючизация. Она же безмосковье.) Все понимают, что скоро непременно премируют ничтожных Икса и Игрека, а расчудесный Зет не станет лауреатом никогда — аргументы опускаются как очевидные. (Слава мудрым конспирологам! Я вот, член жюри «Поэта», не понимаю про перспективы соискателей ни-че-го. Хотя в общем вкусы других судей знаю.) Критики и филологи должны покинуть жюри, поелику не ведают, как пишут стихи. Понять поэта может только поэт. (Ага, Ломоносов вовсю «понимал» Сумарокова, Баратынский — Лермонтова, Фет — Некрасова, Бунин — Блока, Набоков — Пастернака, а Твардовский — прямо-таки всех поэтов-современников. Проблему филологического «сальерианства» опускаю. Во-первых, я лицо заинтересованное. Во-вторых, обделен чувством юмора.) И вообще вы тут лавры раздаете, а народ стихов не читает. Или читает дикую пошлость.

Здесь-то собака и зарыта. Пестрые инвективы прикрывают общую тревогу (обиду) — поэтов, филологов, критиков. А также, уж извините, рифмоплетов, гонящих километрами хоть культурненький «акмеизм», хоть третьесортное «футурообериутство», и пиарщиков, курящих фимиам мэтрам или двигающих новых косоруких «гениев». Все при деле — и всем не по себе. Мы (наши подопечные) такие нежные и удивительные, продвинутые, реминисцентные, брутальные, эзотеричные, остро социальные, первобытные, духовные, — а девушки нас не любят! Можно признать, что так было всегда, что случаи массового успеха больших поэтов редки, что цель поэзии — поэзия, что приобщение к поэтической культуре — дело трудное и неблагодарное, а взаимные обиды и претензии людей со вкусом ему сильно мешают. Проще искать Серого Волка. Злобного, глупого, циничного. Сожравшего Красную Шапочку, трех поросят, семерых козлят и великую русскую поэзию. На эту роль сгодятся члены жюри (в лучшем случае — только некоторые) обсуждаемой премии. Так и не сумевшие привить согражданам любовь к стихам. И даже раздать всем «хорошим и разным» (других у нас нет!) компенсационные пряники.

Андрей Немзер

08/04/11

Гул многоустый

Максим Амелин поведал о двадцати годах счастья и труда

Под первым стихотворением изборника Максима Амелина «Гнутая речь» (М., «Б.С.Г.-Пресс») значится: 1992–1996. Первая этих стансов (и всей книги) строка: Раздерган Гомер на цитаты рекламных афиш. За Гомером, как должно, следует хмурый Гесиод: ... Не о том /, что лирой расстроенной взято, — / рожки придыханий о веке поют золотом, / где небо по-прежнему свято. Блаженное время и его пространство доселе памятны. Но чаша страданий отпита // однажды навеки, — скорбей и печалей на дне / горючий и горький осадок, / железного века достойному пасынку, мне / да будет прохладен и сладок. Как тот лимонад, что старик Державин сравнил с поэзией. Неуместный в железном веке, стих мучительно корчится. Теснят друг друга спорящие смыслы. Метр ратоборствует с синтаксисом — как в отчаянных медитациях Баратынского.

Тут бы ляпнуть: «любимого Амелиным», да констатация факта выворачивается полуправдой, что хуже вранья. Нет у Амелина нелюбимых сочинителей, жанров, сюжетов, размеров, слов, эпох. Порукой тому не одни лишь помещенные во второй части «Гнутой речи» статьи (к примеру, о «Гамлете» Сумарокова, одах Петрова, баснописце Измайлове, о том же Баратынском, о здравствующих ныне несчастливце Евгении Карасеве, чей сборник, кстати, только что вышел в свет, и лавровенчаном Олеге Чухонцеве) и комментированные переводы (из «Приаповой книги», Катулла, Бараташвили). Второй части не было бы без первой, где в шуме стихотворства все время слышен колокол братства. Он звенит в посвящениях современникам, гудит в перекладах творений Горация, Овидия, Фроста, Одена и трогательной до слез вариации шутовских строф Козьмы Пруткова, поет в обращениях к Катуллу, Богдановичу, Языкову, Маяковскому, ликует в хвале шествующему чрез века с клеймом графомана верному паладину науки стихотворства графу Хвостову, чьи избранные сочинения были изданы Амелиным. Днесь под одной — как добрые соседи — / обложкою вплываем в море книг. / Себе ты памятника — тверже меди / и пирамид превыше — не воздвиг <...> На ветряную мельницу похожий, / летучему подобен кораблю — / пускай тебя теперь любой прохожий / полюбит так, как я тебя люблю. // Я памятник тебе... В земной юдоли / Нет больше смерти, воскресать пора / и снова жить безудержно, доколе / жив будет хоть один, хоть полтора.

Один — кто? Изощренный, простодушный, забытый, преславный, древний, новейший... Элегик, одописец, сказитель, сатирик, трагик, песенник... Эллин, римлянин, галл, германец, славянин... Классик, романтик, акмеист, футурист... Гражданин, эстет, меланхолик, оптимист, изгнанник, лауреат... Все «конкретизации» случайны и взаимозаменяемы. Неизменно не произнесенное, но победно сущее, сверкающее пушкинским светом определяемое — пиит. Тот, кто в железном (проржавелом, колючепроволочном) или пластиковом (хайтековском) веке воскрешает век золотой. Тот, кто не равен репутации, социальной роли, поведенческому типу, анкетным данным. (Подписанное именем моим / не мной сочинено, я не максим / амелин...) Тот, кто говорит языком богов и — исповедью, приглашением к обеду, любовной жалобой, инвективой, стилизацией, экспериментом, центоном — славит Бога.

Вся во вселенной тварь ощущает плотью сквозною / проникновенный свет, исходящий из ниоткуда, / из неподвижной точки ничтожной, зоркому глазу / неразличимой в круговороте лиц и событий, / но и ответы в нем на вопросы есть и надежда.

В частности, надежда на то, что процитированным последним стихотворением «Гнутой речи» (Гул многоустый, многоязычный, многогортанный...; 2005–2010) ничего не кончается. Да так оно и есть — дальше-то поэма «Веселая наука» и статейная часть.

Андрей Немзер

13/04/11

По расписанию

Олег Зайончковский сходил в загул

Роман Олега Зайончковского «Загул» открывается по-саврасовски: «Грачи в этом году прибыли по расписанию…» Обаятельная картинка прихода весны в небольшой подмосковный городок раскрывает смысл лихого заглавья. Герой (симпатичный инженер Нефедов, всю жизнь вкалывающий на местном заводе) еще не появился, но уже ясно, что кто-то тут загуляет. Чтобы вернуться. А как иначе? Когда в начале романа рыженькая девушка открывает в душном служебном помещении окна, атмосфера сильно хужеет — дымит кормилец городка напористо и противно. И все же окна распахиваются, душа поет, а заводская «доска позора» предусмотрительно украшается информацией о прогуле, которого Нефедов пока не совершил. В финале на доске этой появляется и фотография нарушителя трудовой дисциплины — не сегодняшняя, а неведомо откуда добытая: совсем молоденький герой улыбается, «словно всматриваясь в свое будущее». Оно же, понятное дело, прошлое.

История новейших приключений Нефедова перемежается новеллами о его прежних загулах. Изо всех сил стараясь выстроить сложный сюжет — с бандитами, иностранцами, безумцами и таинственной рукописью, Зайончковский написал привычный для себя «роман в рассказах». Только в «Петровиче» и «Сергееве и городке» (которыми писатель сделал себе имя) якобы разрозненные фрагменты неожиданно складывались в изящное целое, а в «Загуле» (как и в предыдущем романе «Счастье возможно») изначально задуманная (и легко угадываемая) конструкция разваливается на вроде бы рифмующиеся эпизоды. От счастливо найденной, импонирующей многим читателям (я из их числа) манеры Зайончковский задумал убежать на сулящие обильный читательский сбор поля авантюрной словесности. Получилось примерно так же, как у Нефедова.

Герой, основательно поддавший от весенней радости со старым корешем, потому забывший о годовщине свадьбы и получивший за то афронт от любимой (лучше не бывает) жены, сорвался, но довольно быстро вернулся в родной городок. И не абы как, но с утраченной (иные опрометчиво полагали — несуществующей) заветной книгой жившего в позапрошлом веке писателя Почечуева, то ли гения всемирного масштаба, то ли второстепенного, хоть и местночтимого сочинителя, в музее которого долгие годы трудится жена Нефедова. (Как сам он на заводе.) Рукопись, повествующая о великом (ужасно-прекрасном) будущем России и ее мистической роли в судьбе человечества, упрятанная под переплет с титулом «Мосты и туннели» (поняли, что Почечуев о нашем назначении думал?), буквально свалилась Нефедову на голову. В славную тихую жизнь музейно-заводского городка (предполагающую время от времени забеги в соблазнительно-дурацкую Москву) она угодила примерно таким же манером. Добрая и верная жена простила бы своего загульщика и так, но случайно добытый мужем артефакт стал для нее весьма весомым дополнительным аргументом. Думается, читатели простят Зайончковскому вымученную и в то же время простодушную почечуювщину, попытку из подручных материалов свинтить «интеллектуальный триллер» (вольно или невольно соскальзывающий в пародию). Улыбчивая симпатия к добрым людям никуда не делась. Городок на месте стоит. Семья цела. Завод дымит. Музей работает. Старая дружба не ржавеет. Портвейн «Агдам» продается без очереди. Вослед весне приходит лето. Не успеешь на последнюю ночную электричку — уедешь из Москвы на первой утренней.

Андрей Немзер

14/04/11

Поэт — Соснора

Назван новый лауреат Национальной премии за стихотворчество

Седьмым лауреатом Национальной премии «Поэт» стал Виктор Соснора. Решение жюри ожидаемо и естественно: Виктор Соснора постоянно упоминался при обсуждении предшествующих вердиктов. Решение почти наверняка вызовет не только клики ликованья, но и раздраженные реплики. Что тоже естественно: стихи (и неразрывно с ними связанная поэтическая проза) Сосноры всегда вызывали полярные оценки.

Виктор Александрович Соснора родился в 1936 году, ребенком воочию видел войну, начал писать стихи на исходе 1950-х, быстро вошел в литературу (его первые опыты удостоились сильных похвал Николая Асеева и Дмитрия Лихачева). Тонкий и азартный интерпретатор поэзии Сосноры, член жюри «Поэта» Вл. Новиков совершенно точно назвал его «эстетическим диссидентом». Создатель очень сложной художественной системы, в которой прихотливо взаимодействуют романтические и футуристические тенденции, ориентация на фольклор и языковое изобретательство, мучительная рефлексия над русской историей и захваченность вечными трагедийными темами, почти физиологическая эмоциональность и интеллектуальное конструирование, Соснора никогда не вписывался в те или иные «обоймы». Поэт был одинок в советские годы, когда большая часть написанного им просто не доходила до публики, и остался одиноким в новые времена.

Соснора труден для понимания. Его поэзия вызывает отторжение отнюдь не только у заскорузлых консерваторов. Он из тех, о ком порой говорят: чужой поэт. Но элементарная честность заставляет и в этом речении делать сильное ударение на втором слове. Соснора — поэт в каждой строке и во всем своем эксцентрично-трагическом бытии. Его опыт давно вошел в плоть русской поэтической речи. Его стоическое мужество, неутолимая жажда творчества, рыцарское служение слову и верность собственной сути заслуживают не только награды, но и восхищения.

Андрей Немзер

15/04/11

Я читаю стихи драконам, водопадам и облакам

Сто двадцать пять лет назад родился Николай Гумилев

Убийство

В августе 1921 года шайке захвативших Россию разбойников понадобилось пустить кровушку. ЧК придумала и разоблачила контрреволюционный заговор, нареченный по имени «руководителя» «таганцевским». Тех, кого назначили заговорщиками, арестовали, осудили и пустили в расход. Так — «посредине странствия земного» — был убит поэт Николай Гумилев.