АНДРЕЙ НЕМЗЕР
НЕМЗЕРЕСКИ. 2011 год
Cвященное чудовище
Алексей Варламов написал житие Андрея Платонова
Короткая жизнь Андрея Платонова (1899–1951) так же фантасмагорична и «отдельна», как все его сочинения. На язык просятся другие эпитеты — абсурдна, чудовищна, беспросветна, да употреблять их применительно к автору «Чевенгура» нынче не положено. Нет русского классика, которого бы за последние годы не вывели на чистую воду, то есть так или иначе не полили бы грязью. Исключение одно — Платонов. Сегодняшнее трогательно единодушное восхищение (да и вчерашнее, перестроечное, и позавчерашнее, позднесоветское, с его лицемерными умолчаниями о тогда запретных главных работах Платонова) словно бы компенсирует то злобное отторжение, что вызывала у современников проза самого советского из советских писателей.
Считается, что при жизни Платонова никто «не понимал». (Ох, много тут уточнений нужно! Еще как понимали его и истовые погромщики, и стремящиеся хранить осанку благородства писатели. Да и запрещенным, выдворенным из «советской литературы» Платонов, по сути, никогда не был.) Теперь его понимают все. Понимают, что «все сложнее». И каннибальский коммунизм юности, и замешанная на серебряновечной гнили поэтизация смерти, и неотделимые от нее сексуально-антисексуальные выверты, и хитромудрая диалектика претворения зла в «добро», и упертый сталинизм конца 30-х (абсолютно типовой для предвоенной поры), и показное опрощение, и беспомощность в строении сюжета, и неизменное ускользание смыслов, и — в первую голову — истовое насилие над языком, которое очень большие (не нам чета!) люди почитают бесспорным патентом на гениальность.
Заветная формула определила стать биографии Платонова в серии «ЖЗЛ». Написал ее Алексей Варламов, коего безусловно должно признать нашим Андре Моруа. Новой работе предшествовало пять жизнеописаний (всего за восемь лет) — Пришвин (2003), Грин (2005), Алексей Толстой («красный», Николаевич; XIX век Варламовым пока не тронут — 2006), Григорий Распутин (2007), Булгаков (2009). Обстоятельных, учитывающих опыт предшественников, «филологичных» (в писательских биографиях о текстах говорится не меньше и не менее вдумчиво и детально, чем о быте, страстях и отношениях с властью и родными), с установкой на понимание (оправдание) героев. Все это можно сказать и о свежей книге. (Вот только прозрачный слог Варламова сильно отяжелел и прихотливо заветвился. Видимо, знаменуя желание автора максимально уподобиться своему герою. Но жуткого косноязычия присяжных платоноведов биограф, к счастью, не досягнул. Он ведь не только «Котлован» со «Счастливой Москвой» читал, но и, к примеру, «Капитанскую дочку».)
Не думаю, что скоро к нам придет серьезная биография Платонова, свободная от магических выручательных формул «все сложнее» и «он был искренен». Не понимаю (а ведь любопытно), как сопрягаются в сознании нынешних исследователей эта из пальца высосанная «сложность» и эта «простота», что у меня лично вызывает тьму больных вопросов. Полагаю, однако, что книга Варламова, выросшая на основе такого диковинного синтеза, много лучше вполне возможного (всякий культ когда-нибудь да кончается, зато пошлость и хамство неистребимы) бульварного опуса с манящим заголовком «Анти-Платонов». Либо «Платонов без лака».
Андрей Немзер
29/03/11
P.S. В конце декабря 2010 года газета «Время новостей» прекратила свое существование, дабы преобразоваться в новый печатный орган со старым названием — «Московские новости». Там ныне (пока) печатаются мои сочинения.
А. Н.
Ах, это братцы о другом, или 4000 знаков с пробелами
Прологом моей карьеры литературного обозревателя стал монолог потенциального начальника, позднее — с небольшими вариациями — звучавший при всяком новом трудостройстве. Стояло на дворе лето 1991 года, нанимался я в громокипящий о ту пору журнал «Столица», а услышал примерно вот что: «Да, мы, конечно, тебя возьмем. Ты пиши, пиши себе «вкусную эссеистику», про что хочешь пиши — только, будь другом, не про литературу». Несколько растерявшись, сунулся я в не менее славную тогда «Независимую газету» — там предложили освещать «общие проблемы культуры». Дрогнуло сердчишко. (Я и слово «постмодернизм» в те дни еще не освоил. Я и пять лет спустя, узнав из нелицеприятной статьи о том, что нет у меня «креативных идей», стыдливо спросил коллегу: А что такое «кретивная»?) Но решился. Обманул доверие работодателей. Стал подсовывать то рецензии, то — страшно вымолвить — обзоры. И худо-бедно сходило.
Под легкое ворчание, под мудрое мычание, под радостное ржание… Суть коего сводится к ряду неопровержимых истин. А) Нет у нас никакой литературы и быть не может. Б) Литература есть, но это печально, ибо от нее случились все наши бедствия — от октябрьской революции (про февральскую сидельцы не сказывали) до пробуксовывания демократических реформ. В) Есть то она есть, но злокозненный литературоцентризм загнулся, ибо наличествуют у нас церковь, право и гражданское общество (слушайте, слушайте!), следственно писателям надлежит токмо в бисер играть, а критикам грех про что-нибудь общественное вякать. Г) Востребована «новая социальность», и только идиоты могут смаковать какую-то «художественность» (что-то слышится родное — из советской моей молодости). Д) Нормальные — в офисах вкалывающие — люди отдыхать за книжкой хотят, а не мозги грузить. Е) Только в электрическом Интернете обретаются божественная поэзия, посрамляющая Толстого с Достоевским проза и абсолютно свободная, чуждая кружковых пристрастий, отвергшая постыдное лицемерие (и, как будто смоляным ветерком, потянуло родным матерком) критика, которая вообще-то ни на фиг не нужна, ибо каждый пишет, как он дышит и нечего нам тоталитарно указывать на какие-то там орфографию с пунктуацией. Ж) Люди, принимающие решения (а других больше не водится — вон сколько всего напринимали!), сами разберутся, что им читать и почему краше Пелевина с Сорокиным никого на белом свете нет. З) Ваши цеховые разборки никому не интересны (это если, узнав о себе очередную суровую правду, тявкнуть в ответ вознамеришься). И) — т. д. Оно же — т. п. Право, не знаю, как это лучше просуммировать. То ли по русскому народу: Спички есть, табак найдется, / Без сопливых обойдемся. То ли по несправедливо подзабытому свободолюбивому постмодернисту позапрошлого столетия: Свежим воздухом дыши / Без особенных претензий: / Если глуп, то не пиши, / А особенно — рецензий.
А если, извините, не глуп? О, кто не глуп, тот вопросов не задает. Делом занимается. «Вкусную эссеистику» изготовляет, «общие вопросы культуры» препарирует, «креативными идеями» пышет, «проекты» конструирует, против постмодернизма ратоборствует (или уже опять за оный?), коварную «духовность» клеймит, «новую социальность» двигает… И всегда ровно на 4000 знаков с пробелами. (Сверился со считалкой — есть еще резерв!)
В добрые минуты цитировал я по этому поводу А. К. Толстого: Верх над конечным возьмет бесконечное, / Верою в наше святое значение / Мы же возбудим течение встречное / Против течения! В злые — Некрасова: И погромче нас были витии, / Да не сделали пользы пером… / Дураков не убавим в России, / А на умных тоску наведем. Теперь тянет мурлыкать: Чем это стала ты не хороша… (продолжение известно). Имея в виду не красавицу-ель, а ее сестрицу — русскую словесность. В общем, ничего нового. Свидетелями быв вчерашнего паденья, / Едва опомнились младые поколенья. / Жестоких опытов сбирая поздний плод, / Они торопятся с расходом свесть приход. / Им некогда шутить, обедать у Темиры / Иль спорить о стихах… В 1830-м году писано. Пушкиным.
Андрей Немзер
01/04/11
«А пошли вы — знаете куда!»
Изданы «домашние» сочинения Давида Самойлова
Желаю денег, — говорит скупец. / Желаю славы, — говорит глупец. / Желаю знанья, — говорит ученый. / Хочу свободы! — говорит певец. Имя и фамилия певца — Навидад Кумфи — составлены из тех же букв, что имя и фамилия подлинного автора как бы персидского «Робайята» — Давид Кауфман. Мнимый старинный стихотворец хотел (а не высокопарно «желал»!) того же, что придумавший его Давид Самойлов — свободы. Счастливо бесцельная, откровенно игровая и в то же время полнящаяся интимными смыслами мистификация 1950-х годов — очень «самойловская» вещь. Недаром годы спустя поэт подумывал не приписать ли персиянину страстно исповедальное стихотворение «Кто устоял в сей жизни трудной…».
Ирония и самоирония «строительная» составляющая поэзии Самойлова. Без них не было бы таких значимых стихотворений, как, например, «Старик Державин», «Дом-музей», «Маркитант», «Свободный стих» («В третьем тысячелетье…»), цикла стилизованных баллад (1986), поэм «Последние каникулы», «Струфиан», «Старый Дон-Жуан», «Юлий Кломпус»… Юмор не прописан в надлежащих жанровых квартирах (собственно комических текстов у Самойлова не много), но сквозняком гуляет по всему дому поэта.
Постоянно шутят либо профессиональные пустозвоны, либо тяжелые меланхолики, вроде Свифта, Гоголя и Зощенко. В Самойлове (даже совсем молодом) уживались искрометная легкость и печаль много думающего человека. Он знал, что поэзии потребна игра, но не всякая игра способна обрести высокий поэтический смысл. Бывают и просто шутки, работающие здесь и сейчас, внятные узкому кругу, а то и единственному собеседнику. Строго сортируя серьезные стихи (иные годами существовали вне печати — далеко не всегда из-за цензуры), Самойлов не был склонен рассекречивать «домашние» забавы. Не ясно, как сложилась бы судьба многих игровых опусов, если б не Юрий Абызов (1921–2006), замечательный переводчик, исследователь русской культуры в Латвии, человек редкого обаяния и остроумия.
Абызов и побуждал Самойлова к играм и мистификациям (в диалоге с ним была изобретена страна Курзюпия — со своими историей, языком, нравами и национальным гением Индрисом Палдисом), и коллекционировал кунстштюки друга. Его тщанием был сотворен машинописный свод «домашнего» Самойлова, нареченный по воле втянувшегося в игру поэта «В кругу себя». Пародийная автобиография, эпиграммы, курзюпская история и словесность, афоризмы философа Куурво Муудика, послания друзьям, наставления абитуриентам и девицам, алчущим замужества, анекдоты, хвалы бодрящим напиткам и сетованья на их недостачу, «народные» песни и прочая чудесная галиматья, заставляющая вспоминать то «арзамасские» шутки Жуковского, то Козьму Пруткова и его главного родителя А. К. Толстого, то Олейникова, составили аж четыре «тома». Ныне они сплотились в изящную книгу (М., «ПРОЗАиК»; составитель — Г. И. Медведева). Склад ее не передашь цитатами — тут нужно читать. С конца, с начала и кругом. С чувством, с толком, с расстановкой. Без страха и сомненья. Как стихи Самойлова. Руководствуясь рефреном государственного гимна Курзюпии. Андрей НЕМЗЕР
P.S.
Мы счастливы,
Горе не беда!
А пошли вы —
Знаете куда!
Рефрен курзюпского гимна
Андрей Немзер
01/04/11
Если бы только Кавказ!
«Замирение» горцев остается актуальным сюжетом
Завершая книгу «Кавказская Атлантида. 300 лет войны» (М., «Время») Яков Гордин эмоционально восклицает: «Я терпеть не могу пресловутой формулы: “История не знает сослагательного наклонения”. Любители этой формулы исключают само понятие ответственности за те или иные действия. Если в истории все жестко детерминировано, то с кого спрос? <…> Тот вариант судьбы черкесов и Черкесии, который избран был кавказским генералитетом, оказался стратегически порочным. Дело было не только в провале колонизации <…> То, что произошло с черкесами-маджахирами, было для России опасным уроком бесчеловечности. Если сам факт завоевания Кавказа имеет свои объяснения геополитического характера, то степень жестокости, проявленная к уже побежденному, бессильному населению, не имеет ни объяснения, ни тем более оправдания».
Речь идет о конкретном историческом эпизоде — изгнании черкесов с родных земель. Однако трагедия, в результате которой империя «лишила себя возможности <…> инкорпорировать своеобразную и мощную культуру» (и тем самым обогатиться духовно), была теснейшим образом связана со всем ходом долгой и изнурительной кавказской войны, важнейшие этапы которой энергично и горько описаны в новой книге замечательного историка. Главный ее сюжет — роковое взаимонепонимание противоборствующих сторон, конфликт двух миров, не предполагающий компромисса.
Не имея возможности пересказать даже те ключевые перипетии кавказского сюжета, что запечатлены Гординым (а многое исследователь оставляет за кадром), обращу внимание на ключевую авторскую мысль. При покорении Кавказа применялись разные стратегии; сменяющие друг друга наместники негодовали на оплошных своих предшественников (при этом Гордин показывает, что большинство кавказских проконсулов были мыслящими и опытными мужами большого масштаба, государственными деятелями, а не служаками-карьеристами!); серьезность проблемы ощущалась как исполнителями монаршей воли, так и имперской администрацией (привычное противопоставление «практиков»-кавказцев и худо представляющих себе специфику дальнего края петербургских высокопоставленных прожектеров работает далеко не всегда!), — а Кавказ оставался непокоренным. То «замирение», что было достигнуто князем Барятинским в либеральное царствование Александра II, вовсе не решило (как многим хотелось бы видеть!) кавказской проблемы, ощущаемой ныне — полтора века спустя — куда как остро. И дело тут не только в ошибках и преступлениях (отнюдь не извинительных) советских лет. Взаимонепонимание представителей европейской цивилизации (сколь угодно разных и мало в чем друг с другом согласных!) и противостоящих им инокультурных миров не утратило своей зловещей силы. Модными ныне сладкоголосыми песнями о мультикультуральности одолеть (да и ослабить) его невозможно. Равно как и авиационными налетами, заменившими «кинжальные» экспедиции.