Андрей Немзер

06/10/11

Совсем не прогноз

Как известно, в начале года у старейшей отечественной независимой премии, ныне именуемой «Русский Букер», возникли материальные проблемы. Поиски нового спонсора — им стала компания ITE — затянулись, проводить классический конкурс в спешке букеровский комитет счел неразумным, а потому заменил выявление «романа года» ристалищем «Букер десятилетия». Судьям, раздававшим лавры в 2001–2010 годах, предложили по пере (про?) чтении шестидесяти романов, побывавших в шорт-листах, назвать пятерки соискателей, одарив каждого баллами — от 5 до 1. Счетная комиссия определяет фаворитов. То ли пятерку (на что намекает запрос к арбитрам), то ли шестерку (по обычаю). Судьи вновь тайно голосуют — в начале декабря (как заведено) публика узнает, кто у нас всем романистам романист.

Результат остроумно придуманной игры интригует, пожалуй, больше, чем обычные премиальные финалы. Любопытно, чьи лавры окажутся жизнестойкими. Правда, с поправкой на процедуру: не изматывающие прямые (обычно чреватые компромиссами) споры пятерых оценщиков, а безоглядное тайное голосование. Кстати, хотелось бы знать, сколько судей (особенно — сколько «представителей культурной общественности») согласились бесплатно (из любви к литературе) читать и выводить баллы? Надеюсь, этот секрет букеровская власть раскроет при оглашении шорт-листа. Оно планировалось на 1 ноября (так официальный сайт вещает и сейчас), потом пошли слухи, что случится раньше (вероятно, дабы дать судьям больше времени на раздумья). В общем, если гром не грянет, ждать недолго.

А все одно — томительно. Вот и захотелось поиграть самому. Срок голосования по шорт-листу 1 октября истек — так что давления на выборщиков не будет. (Словно значило хоть что-нибудь для любого жюри мнение любого же критика!) Корили меня за склонность к составлению списков столько, что о репутации можно не тревожиться. Романных итогов минувшего десятилетия я не подводил… Что ж, дерзну — аки букеровские судьи. То есть не учитывая «Асан» Владимира Маканина, который в шорт-лист 2009 года не попал (кроме писаных законов, есть неписаные: наградить писателя, получившего первую премию «Большой книги» да и Букером в оны годы привеченного — ни-ни!), а по мне должен был стяжать награду.

Шестерка (традиционалист я) выстраивалась почти так же тяжко, как в настоящем жюри (хуже — только экзамены принимать). Нет, глаза от изобилия не разбегались. Напротив, сразу (и незыблемо) определил я трех фаворитов. А дальше поплыл: скорее Х… почему бы не Y… а как же Z? (Не зря устав обычного Букера позволяет сводить шорт-лист к тройке! Даром, что такое решение было принято лишь однажды — и то в пору, когда претендентам утешительных денег не платили.) В итоге я решил сперва составить лонг-лист, вводя в него все вещи, которые и сейчас посоветую прочесть. Таковых набралось пятнадцать — четверть списка претендентов. (Много это или мало — судить не берусь.) После долгих борений с собой (проклятий себе за групповщину, косность, мягкотелость и проч., предчувствий обид и насмешек) вне шестерки оказались: «Сэр» Анатолия Наймана и «Венок на могилу ветра» Алана Черчесова (2001), «<НРЗБ>» Сергея Гандлевского и «Карагандинские девятины» букероносца Олега Павлова (2002), «Вольтерьянцы и вольтерьянки» Василия Аксенова (тоже лауреат), «Сергеев и городок» Олега Зайончковского, «Качество жизни» Алексея Слаповского» (2004), «Санькя» Захара Прилепина (2006), «Клоцвог» Маргариты Хемлин (2010).

Так сложилась моя шестерка, где последнюю позицию занял «Даниэль Штайн, переводчик» (2007). (Почти уверен, что именно этот роман Людмилы Улицкой, а не премированный «Казус Кукоцкого» (2001), вознесет на пьедестал коллективный разум. Если проигравшая «Казусу…» «Кысь» Татьяны Толстой не возьмет реванш.) Пятое место — «Юпитер» Леонида Зорина (2003), четвертое — «2017» Ольги Славниковой (2006; все же вошел в мой шорт-лист один «законный» лауреат! сколько-то их будет в коллективном?). Ну, и те, в ком абсолютно уверен: «Жили-были старик со старухой» Елены Катишонок (2009), «Бухта радости» Андрея Дмитриева (2007) и, конечно же, на первом месте «Ложится мгла на старые ступени» (2001) безвременно ушедшего Александра Чудакова — удивительная, свободная, дышащая жизнью и поэзией книга о том, как в проклятом ХХ веке сохранилась Россия.

Эксперимент показал: первая половина десятилетия для меня ярче второй. В шестерке — строгий паритет, но в длинном списке на 9 позиций начальной фазы приходится только 6 — в конечной. Самые урожайные годы — 2001-й (лауреат и два лонг-листера), 2004-й (три лонг-листера) и 2007-й (два шорт-листера). Самые печальные (вовсе пустые) — 2005-й и 2008-й. Поглядим, насколько я отклоняюсь от коллективного разума?

Андрей Немзер

07/10/11

Ускользающий и неповторимый

19 октября 1811 года открылся императорский Царскосельский Лицей

Двести лет назад Россия жила по юлианскому календарю — до открытия лицея оставалось больше двух недель. Тридцать успешно выдержавших вступительные испытания отроков, конечно, ждали поворотного дня, но едва ли все они были так уж на этой дате сосредоточены. Самые серьезные и честолюбивые (те, что хотели и умели слушать старших), наверно, отдавали дань грезам о славном будущем: Лицей замысливался идеальной школой государственных мужей, верных и бескорыстных сподвижников великого монарха, вершителей судеб отечества. Но, во-первых, далеко не все мальчики вникали в разговоры взрослых. Во-вторых, в родительских речах, кроме прочего, можно было расслышать (если уж ушки — на макушке) усмешливое недоумение: собирались поперву учить в Лицее младших братьев государя, да вдовствующая императрица не дозволила посадить великих князей Николая и Михаила на школьную скамью; толковали об отпрысках лучших фамилий, а набрали в общем-то с бору по сосенке; и вообще кто знает, что выйдет из этой странной затеи… В-третьих, мальчикам вообще трудно заглядывать далеко вперед (две недели такой же непостижимо длинный срок, как и шесть лет, которые им надлежало провести в Царском Селе). Кто-то уже отведал чужих хлебов в пансионах, другие знали, что рано или поздно отчий кров придется оставить…

Будущие лицеисты и их родители (включая тех, что, опережая время, всерьез размышляли о воспитании своих чад) если и тревожились, то не слишком. Как и сановники, приложившие руки к рискованному проекту. Создание Лицея было делом политическим. А потому ему, как водится, сопутствовала напряженная борьба влиятельных группировок и персон, обусловившая в итоге пестроту профессорского состава, учебных программ, правил общежития да и некоторую невнятицу общих задач царскосельской оранжереи. Но для крупных политических игроков Лицей был одним из многих реформаторских проектов, коими изобиловало царствование Александра I, одной — и не самой важной — проблемой, с которой надлежало работать. Неуклонно приближавшаяся война с Наполеоном занимала умы куда больше, чем любопытная педагогическая затея, кому-то видящаяся полезной, а кому-то — опасной.

Больше всех волновались, несомненно, те, кому выпал жребий связать с Лицеем жизнь, — директор Василий Малиновский и профессора (большей частью — молодые, учившиеся в Германии). Лицей мог стать прекрасной площадкой и для воплощения высоких замыслов, и для карьерного роста. Но новое поприще никак нельзя было счесть благостно безопасным: непонятно было, чему и как все же следует здесь учить; единомыслия в кругу профессоров явно не хватало; близость ко двору сулила не токмо преференции, но и неприятности. Да и вопрос о том, сколь пригодным материалом для формирования истинно просвещенных граждан окажутся тридцать недорослей (иные из которых покамест недалеко отстояли от фонвизинского персонажа) не мог не скрести сердца лучших из наставников. Кажется, энтузиазм все же брал верх над привычными русскими опасениями. Самый яркий (и занимавший самую ответственную и рискованную должность — политические и правовые науки) профессор, Александр Куницын, произнес 19 октября речь, потрясшую будущих «столпов отечества» и милостиво принятую государем. (Куницын получил орден св. Владимира; речь, кому-то показавшуюся крамольной, опубликовали за казенный счет.) Пышно декорированные торжества прошли без каких-либо приметных сбоев — можно (нужно) было жить дальше. Естественно, 19 октября оказалось важным днем в лицейском календаре. Но никто из тех, кто был причастен к предыстории Лицея, присутствовал на акте открытия, а поздним вечером спокойно заснул либо, свалив сегодняшние заботы, призадумался о завтрашних, никто и подумать не мог о том, что словосочетание 19 октября станет мифологическим (многозначным, переливающимся смысловыми оттенками, плодящим разнонаправленные прочтения) символом, неотменимо (по крайней мере — до нынешних времен) вписанным в лексикон русской культуры. О таком не думали ни благословивший создание Лицея государь, ни мечтавший вырастить когорту просвещенных бюрократов Сперанский (его первоначальный замысел был уже сильно скорректирован, в чем можно увидеть предвестье скорой — март 1812 — опалы методичного и наивного реформатора, свято верящего в благую силу правильно придуманных и хорошо написанных законов), ни куратор Лицея — ненавистник Сперанского, умный и высокомерный консерватор министр народного просвещения граф Разумовский, ни Малиновский, единомышленник Сперанского, принявший груз директорства уже «не в том» Лицее, ни пламенный Куницын, ни другие профессора, ни высокие гости, ни тридцать одетых в новые пестрые мундиры мальчиков. Включая того, кто, кажется, сам того не желая, ввел в национальную память всю славную хронику первого лицейского курса — с тесными кельями, ранними подъемами, бессчетными лекциями, рассадкой за трапезами в соответствии с учебными успехами, прогулками по саду, «грозой двенадцатого года» (слезы при вестях об отступлении и брошенные под стол французские книжки), розой, которую следовало описать стихами, и «блеснувшем на Западе» «румяным царем природы» (так воспет был «Восход солнца»), вечным «нулем» в классе алгебры, гоголь-моголем, влюбленностями, шалостями, журналами, национальными песнями, горькими обидами и ссорами (затравленный «скотобратцами» Кюхельбекер однажды бросился в пруд), сменой директоров и наставников, недугами, дядькой-убийцей, Державиным на экзамене, визитами Карамзина, Жуковского, Батюшкова, страстным желанием вырваться на волю из заменившего дом монастыря и стихами, стихами, стихами…

Лицейский миф существует как часть мифа пушкинского. И реши Сергей Львович отдать старшего сына в кадетский корпус, иезуитский пансион либо воспитывать дома, едва ли двести лет спустя кто-нибудь, кроме въедливых историков, держал бы в уме дату, для нас пушкинской чарой обернувшуюся словом — 19 октября. Это не значит, что Пушкин Лицей задним числом «придумал», что царскосельские годы и первые друзья не сыграли в его жизни и поэзии приметной роли, что стихи на лицейские годовщины — только стихи, что учителя и однокашники Пушкина не достойны сами по себе благодарного внимания потомков. Достойны, но осознать этот факт в отсутствие Пушкина было бы достаточно трудно. Пушкин признавался, что ему интересно разговаривать и с царем, и с будочником (ибо у каждого свой ум), вследствие того всякое событие, явление, лицо, с которым соприкоснулся поэт, обретает смысловую многоплановость. Так случилось и с Лицеем, подобно личности и поэзии Пушкина ускользающим от однозначных трактовок и определений.

Дразнящие противоречия тут на каждом шагу. Достаточно распространенное уподобление своего класса или курса первому лицейскому выпуску больше, чем простое сравнение. Играя в лицеистов, собираясь у огня в октябре багрянолистом девятнадцатого дня, мы бессознательно (и безуспешно) тщимся хотя бы на миг вступить в заветный круг и воскликнуть: нам целый мир чужбина;/ Отечество нам Царское Село. Права такого у нас нет, ибо Лицей не только неповторим, но и, по сути своей, элитарен. Закрыт для чужих, то есть и для нас. Надо было обладать точнейшим филологическим вкусом и глубокой человеческой мудростью С. С. Аверинцева, чтобы прочувствовать скрытый холод пушкинских строк и с печалью заметить: мы (Аверинцев с глубоким тактом написал «я») в Царском Селе не учились.

Принадлежность этому кругу определяется не происхождением (от князя Горчакова или гордого своим многовековым дворянством Пушкина до поповских внуков Малиновского и Илличевского — дистанция огромного размера), дарованиями и успехами (по преданию, когда государь спросил, кто из лицеистов первый, Пушкин ответил: Здесь все вторые). Даже не личной приязнью. Так, чтобы все любили всех, не бывает нигде и никогда. Не было так и в Лицее. Что, впрочем, не дает потомкам права подбирать Пушкину друзей по своему вкусу, замазывая его очевидную (в лицейскую пору) приязнь к Горчакову или акцентируя антагонизм с Корфом. Да, вскоре по выпуске чуть до поединка не дошло (так ведь с нежно любимым Кюхельбекером дошло!); да, Корф нелестно отзывался о характере Пушкина. Но это не отменяет ни их взаимного интереса в 1830-е годы, ни пушкинских слов «Право, жалею, что государственная служба отняла у нас историка», ни его визита к захворавшему однокласснику в последние преддуэльные дни. Конечно, Пушкин был к кому-то привязан больше, а к кому-то — меньше. К примеру, мы ничего не знаем о его реакции на трагическую гибель Семена Есакова, храброго офицера (полковник в 30 лет!), покончившего с собой во время польской кампании 1831 года (возможно, из-за оплошности в боевых действиях). Это очень странно — учитывая острый интерес Пушкина к польским событиям. Но вывод здесь может быть сделан лишь один: поэту было важно помянуть шестерых умерших к тому времени лицеистов вместе — И надо всеми мы рыдали. Как было важно в первой «лицейской годовщине» сказать об умершем на чужбине Николае Корсакове (почему-то не о первом из ушедших — Николае Ржевском), о рискующем жизнью в морском странствии — Матюшкине, о тех, кто навестил изгнанника — Пущине, Горчакове и Дельвиге, об ожидаемом «запоздалом друге» — Кюхельбекере. Строки о горячо любимом Малиновском (его вместе с Пущиным поэт вспомнил перед смертью!) Пушкин вычеркнул. Как и упоминание безукоризненного Вольховского.