Андрей Немзер

30/04/10

Что тот солдат, что этот

Хорошо нынче пишут не курские помещики, а отдельные российские литераторы. Так вдохновенно, изысканно, стройно, гармонично и, кроме прочего, грамотно, что, приняв драгоценную рукопись (файл), редактору остается токмо блаженствовать за чашечкой кофе. Не прикладывать же робкую дрожащую руку к безусловному шедевру, в коем и распоследнего словечка изменить нельзя, запятушки переставить невозможно. Да, были постыдные времена остервенелого редакторского (цензурного, палаческого, насилующего творческую волю!) диктата, когда какой-нибудь мелкотравчатый Плетнев Пушкину тексты поганил (Некрасов — Толстому, Твардовский — Солженицыну)… Были — чего греха таить, но, к счастью, сплыли. Нынче высокие творенья могут досягать читателя в «авторской редакции». Правда, пока еще обычно при наличии корректора, чье вмешательство, впрочем, тоже не слишком навязчиво. Впрочем, не об орфографии с пунктуацией сейчас речь. И не об очепятках, кишмя кишащих в изрядной части новейших (выпущенных в последние два десятилетия) книг. Мы о высоком — о слоге. (С каковым, впрочем, связаны и все прочие ингредиенты литературного текста — композиция какая-нибудь, сюжет, предметный мир, исторические реалии, персонажи…) Мы о том чарующем слоге, соприкоснувшись с коим представитель на глазах устаревающей (обреченной небытию) профессии отходит в уголок, где вкушает свою законную чашечку кофе. Или, демонстрируя свою архаическую закоснелость и роковое несоответствие великим мировым культурно-гигиеническим политкорректным стандартам, нервно курит…

«Один из приятелей притащил из-под навеса (конкретность в деталях — это страшная сила! автор реалистически воссоздает пляжную атмосферу — «из под навеса», а вовсе не из подвала или из собственного гостиничного нумера, как можно было бы подумать!) два топчана и долго их устраивал (а деревяшки эти, небось, и спасибо не сказали за трогательную заботу!), примериваясь (сколько смелости, неожиданности и — одновременно — точности в этом глаголе) к солнцу. Его товарищ устроился (не хуже топчанов, хоть и совершенно самостоятельно; оценим изящество повтора — это любимый прием автора) чуть в стороне, довольно безразлично наблюдая за его действиями. (Два «его» прелестны. И «безразлично» — выше всяких похвал. Не «сладострастно», не «брезгливо», не «негодующе», а именно что «безразлично».) Недалеко от них (надо полагать, от действий) женщина, лежа на животе, увлеченно (редкая у нашего автора наблюдательность — героиня, должно быть, причмокивала от удовольствия) читала книгу. Судя по ее загару и — косвенно (о блеск разъяснений!) — по толщине прочитанного (и не знаешь, как комментировать), она не первый день предавалась приятному лежанию на солнце. («Лежание», конечно, душу радует, но все-таки хотелось бы знать, много страниц в этом приятном состоянии героиня одолела или мало? Как-то противоречиво тут все. Если не сказать: загадочно.) Поставив наконец топчаны наилучшим образом, он (кто???) было улегся, но увидел женщину, подумал (ох, не только персонажу стоило бы предаться этому хлопотному занятию) и приблизился к ней, накрыв ее своей тенью.

Парад местоимений продолжается. Как и вернисаж уточнений. Не моей тенью «он» «ее» накрыл. И не тенью отца Гамлета. Своей. Собственной. Ибо не андерсеновскую сказку нам предлагают для чтения, а, как гласит аннотация, «роман которого еще не было в современной отечественной литературе». Дерзну на большее: и в не современной не отечественной тоже. «Перед читателем произведение, жанр которого определить невозможно (знамо дело, «Евгений Онегин», «Мертвые души», «Война и мир» — далее по списку): это одновременно и роман-адюльтер (интересное начинание, между прочим, как говаривал герой Искандера; чует мое сердце, что скоро нам предложат «роман-мезальянс», а там и «роман-промискуитет»), и роман-исследование (так, дефисно) русской истории <…> Постоянная смена фокуса и почти (как трогательно!) кинематографический монтаж эпизодов создают редкий по силе эффект присутствия. (Интересно все-таки: присутствия — чего? Не берусь строить гипотезы. Если б сказано было «эффект отсутствия», расшифровал бы легко: грамотности. Или, выражаясь патетичнее: элементарной ответственности за написанное — и напечатанное потом — слово.) Это в полном смысле слова большая книга обещает стать событием в литературной жизни».

Вот тут не поспоришь. Во-первых — полтыщи страниц, они же 26,88 условно-печатных листов. Во-вторых, в лонг-лист одноименного состязания «роман-адюльтер» вошел (из чего можно сделать вывод: одолели «роман-исследование русской истории» не только автор, корректор и я, но и кто-то из экспертов; впрочем, и оспорить это мнение совсем не трудно). Не удивлюсь, если войдет он и в список короткий. Как «Большой книги», так и «Русского Букера». И еще какой-нибудь премии, временным параметрам которой будет соответствовать. Потому как «событие в литературной жизни». «Почти кинематографический монтаж». Любовь-морковь. «Лихие» (теперь без этого эпитета — ни-ни) девяностые, что были хуже гражданской войны. Которой на страницах произведения с неопределимым жанром тоже отведено должное место. Как и сопряжению далековатых эпох, многомудрым раздумьям о странной судьбе России, поискам таинственной блаженной страны, на которые во все времена отправляются наши удрученные грязноватой реальностью соотечественники, и множеству странноватых, вялых и печальных «интимных» сюжетов, в которых барахтаются наделенные разными именами, фамилиями и даже биографиями, но с превеликим трудом различимые персонажи.

В частности, те два приятеля, которых мы впервые наблюдаем на крымском пляже. Одного Ильей зовут, другого — Тимофеем. Один из провинции родом и в Афгане служил, а другой — из столичной элиты. Вообще-то я, если крепко напрягусь, вспомню, кто из них кто. Как вспоминал, добираясь до очередного «ильинского» либо «тимофеевского» эпизода. Что ни в коей мере не споспешествовало расширению смысловых горизонтов постигаемого фрагмента. А уж разобраться, кто там Вероника, кто Марианна, кто Аля (при страстной любви автора к личным местоимениям) мне удавалось далеко не всегда. И потому об «адюльтерной» составляющей безредакторского опуса достоверного отчета представить не могу. Вроде бы почти все предъявленные публике «лавстории» плохо кончились. (Почему? — да ведь 90-е же! Тогда все всех кидали. Во всех смыслах.) Только Маше с Галкиным, кажется, что-то светит. Маша из-за границы недавно вернулась… А Галкин… Он там за самого умного ходит… И тоже в Афгане воевал… Или нет? Зато уверен, что в отличие от многих-иных-прочих этот персонаж обозначается не именем, а фамилией. В чем, наверно, скрыт какой-то смысл.

У книги с размытым не поддающимся фиксации сюжетом и мутным необязательным слогом отсутствует редактор. Заглавие и автор имеют место. Только называть их никакого резона нет. Придется, конечно, когда/если опус в каком-нибудь шорт-листе воссияет, но пока воздержимся. Дабы сохранить верность той достаточно мощной тенденции, что выражена очередным «литературным событием» и идеально укладывается в формулу Брехта. Да, что тот солдат, что этот. Именно так.

Андрей Немзер

07/05/10

Без новостей и без женщин

Оглашен короткий список претендентов на «Большую книгу»

Эксперты «Большой книги» оставили надежду на премию четырнадцати авторам. За пределами беллетристики (в зоне non fiction и на ее окрестностях) работают только трое: некогда яркий художник, давно переквалифицировавшийся в интеллектуальные эссеисты, Андрей Балдин (в прошлом году в «большие книги» метила коллекция мудростей «Протяжение точки»; в нынешнем — «Московские праздные дни»), Павел Басинский, чья книга «Лев Толстой: бегство из рая» посвящена уходу и кончине великого писателя, что случились сто лет тому назад (капитальное, по слухам, повествование пока не издано, но его фрагменты уже публиковались журналами, как «Октябрем», так и «Новым миром»), и прозаик Борис Евсеев, сочинивший то ли биографию, то ли квазибиографию некоего старинных времен композитора под названием «Евстигней». (Все-таки не понимаю, зачем номинировать на премии рукописи, твердо принятые к печати? Если для того, чтоб литературным обозревателям служба медом не казалась, то, право, зря. И так не кажется, а когда приходится информировать читателя о каком-то невиданном тобой тексте, становится совсем тошно.) Сборник рассказов один (тоже пока книгой неизданный) — «Латунная луна» Асара Эппеля. (За этим квалифицированным переводчиком давно закреплена репутация изощреннейшего Стилиста Стилистыча. Несомненно, с точки зрения довольно многочисленных симпатизантов Эппеля, его новейшие латунные экзерсисы едва ли чем-то уступают предшествующим.) Остальное (восемь текстов-соискателей) — романы. Что еще раз доказывает как далека многогранная и открытая всем литературным веяниям «Большая книга» от монологично упертого Букера.

Большинство соискателей-романистов — люди именитые. Неведомым пришельцем можно счесть только Евгения Водолазкина («Соловьев и Ларионов» — книга выпущена «Новым литературным обозрением», номинирована на премию самим автором). С некоторой натяжкой — Евгения Клюев, чей забавный цирковой роман «Андерманир штук» недавно выпущен «Временем». Уже о жительствующем в Германии Михаиле Гиголашвили (единственный чужеземец, что добился успеха в этом «большекнижном» сезоне) такого никак не скажешь. Гиголашвили заботливо опекается крутым-продвинутым издательством «Ад Маргинем», которое и принесло публике громокипящий завязанный на разом действительно страшной и литературно выигрышной наркопроблеме роман «Чертово колесо».

Дальше — сплошь харизматики. Неизменно дразнящий гусей и кого-то на что-то провоцирующий Павел Крусанов («Мертвый язык»). Давний уже букеровский чемпион и герой ярых критических дискуссий запрошлого десятилетия Олег Павлов («Асистолия» — на мой взгляд, при изрядной депрессивности и затянутости, это один из наиболее «романобразных» романов обсуждаемого — довольно мертвого — литературного сезона). Виктор Пелевин, для достойного представления творений коего потребно не мое перо (впрочем, интересующиеся моим — глубоко субъективным и отсталым — мнением о пелевинском романе «Т» могут обратиться к рецензии во «Времени новостей» от 11 ноября 2009; называется она грубо: «Персонажам — персонажево. В проекте «Пелевин» правила не меняются»). Брутальный свободолюбец Герман Садулаев («Шалинский рейд»), умеющий нравиться седовласым либеральным мэтрам и юношам бледным со взором горящим. Роман Сенчин, чья жутковатая современная семейная хроника «Елтышевы» странным образом была обойдена на последней букеровской раздаче. (И тогда мне было трудно найти резоны в прихотливом решении жюри, что предпочло «Елтышевым» аккуратный, дозировано печальный, исторически и политически грамотный, а местами так и недурно написанный, но отчетливо вторичный роман Елены Чижовой «Время женщин». По прошествии полугода, когда выяснилось, что «Елтышевы» — в отличие от великого множества сегодняшних книг — хорошо помнятся, тоска от случившейся несправедливости серьезно усилилась. Не худо было бы, если б «Большая книга» исправила букеровскую ошибку, но, признаюсь, почему-то не шибко верится в грядущее торжество справедливости.) Александр Иличевский (букероносец сравнительно недавний), чей «Перс» стал предметом оживленных толков, еще не выйдя из типографии. В этот же ряд должен быть включен Олег Зайончковский, роман которого «Счастье возможно» мне нравится почти без оговорок (рецензию «Апология Лоханкина» см.: «Время новостей» от 7 сентября 2009 года).

Только едва ли получит премию тонкий меланхоличный и умеющий любить нашу дурацкую жизнь лирик Зайончковский. Или угрюмо обдумывающий печали недавних времен Павлов. Или сумрачно безнадежный летописец нашей вялотекущей погибели Сенчин. Харизматики-то они харизматики, но какие-то не вполне такие. Фейерверка в честь их триумфов пускать не тянет, захватывающую концепцию выстраивать мудрено будет.

А без концепции с фейерверком — что за жизнь? Ведь «Большая книга» должна быть не только всех богаче (что уже есть), но и всех креативнее. Всех современнее и всех традиционнее. Как тут не почтить оставившего мир сто лет назад яснополянского бородатого графа? Вот и наголосуем первую премию Пелевину (за «деконструкцию» Толстого), вторую — Басинскому (за реконструкцию Толстого), а третью, наверно, не попавшему в список Толстому… Можно — за «Войну и мир». Можно — за «Хаджи-Мурата». Вот за «Анну Каренину», видимо, нельзя. Чтоб не вышло у голосовальщиков (членов Литературной академии) антагонизма с экспертами. Те женщин не любят. Ни одну в короткий список не включили. Чем, пожалуй, нынешняя «Большая книга» и может запомниться.

Андрей Немзер

20/05/10

Безадресная искренность

Семьдесят лет назад родился Иосиф Бродский

Говорить о Бродском сегодня необычайно трудно. Выросший из давно и закономерно сложившегося мифа о «последнем великом русском поэте» его громоздкий и навязчивый культ подменяет реальность судьбы и творческого дела Бродского, болезненно деформирует картину российской словесности конца ХХ века (все больше читателей склонны либо вовсе не замечать современников Бродского, либо видеть в них лишь статистов из массовки, оттеняющих великолепие словно бы единственного солиста) и печально сказывается на состоянии современной поэзии, провоцируя изрядную часть новых стихотворцев на сознательное или бессознательное подражание Бродскому.

Между тем Бродский никогда не мыслил себя ни «образцом для подражания», ни «последним», ни «единственным». Подобные дефиниции были просто мелки для поэта, непрестанно и яростно развивавшего один — в любых вариациях узнаваемый — обжигающе черный сюжет. Всю жизнь он писал об одиночестве, неутолимости страсти и обреченности. Отнюдь не только своей — каждого.