Главный, многообразно варьирующийся и неизменный, постоянно читателем распознаваемый, мотив Гандлевского — противоборство всегда грозящей и со всех сторон наступающей на нас смерти и неудержимого поэтического слова, всегда раскаленного и всегда хрупкого. В какую бы совершенную броню оно ни было заковано, как бы строго и выверено ни было оформлено. (Мотив этот не только присутствует, но и прямо организует сюжеты незаурядных и высоко оцененных критикой прозаических опытов Гандлевского — повести «Трепанация черепа» и романе «<НРЗБ>».) О слове и смерти говорил Гандлевский в стихах «допечатного» периода, открывшихся публике с изрядным опозданием, говорил, «вдруг» шагнув из андеграунда в истеблишмент, оказавшись «сразу» востребованным автором и почитаемым мэтром (конец 80-х – начало 90-х), говорит и в последнее время, крайне скупо знакомя читателя со своими новыми поэтическими сочинениями. «Два стихотворения» — в январских номерах «Знамени» (и в прошлом году, и в нынешнем)… А что еще таится в столе, в черновиках, в замыслах, в полуснах — Бог весть. Не угадаешь, но знаешь точно: океан дышит, судьба длится. А с нею — скорбь и речь.

А самое-самое: дом за углом, / смерть в Вязьме, кривую луну под веслом, / вокзальные бредни прощанья — / присвоит минута молчанья. // Так русский мужчина несет до конца, / срамя или славя всесветно, / фамилию рода и имя отца — / а мать исчезает бесследно…

Сергей Гандлевский стал лауреатом премии «Поэт». И это еще одно доказательство тому, что имя главной награды для российских стихотворцев выбрано точно.

Андрей Немзер

14/04/10

Берестяной консенсус

Академик Валентин Янин получил свою высшую награду

Тринадцатую премию Александра Солженицына вручали в Доме русского зарубежья, как это происходило и раньше, но с отчетливо ощутимым привкусом официальности, без которой проходили прежние церемонии. Речь о бесспорных заслугах нового лауреата -- выдающегося археолога и историка, академика РАН Валентина Лаврентьевича Янина -- произнес новый член премиального жюри, директор Дома русского зарубежья и издательства «Русский путь» Виктор Москвин. Были обстоятельно исчислены основополагающие свершения главного исследователя древней новгородской культуры, автора более 700 научных и научно-популярных работ, бессменного (с 1962 года) начальника Новгородской археологической экспедиции, благодаря которой вышли из небытия на свет многочисленные берестяные грамоты -- бесценные источники сведений о языке, обыденной жизни, хозяйственном укладе и политической истории Господина Великого Новгорода. В сходной тональности (суховатая, сама за себя говорящая информация плюс пафосное восхищение многолетним подвижничеством ученого, его целеустремленностью, широтой научного кругозора и проч.) были выдержаны выступления министра культуры РФ Александра Авдеева и директора Института археологии, члена-корреспондента РАН Николая Макарова. Повторялись очень правильные слова о качественно новом уровне знаний о Древней Руси, о сложном пути формирования государства, о переселении предков новгородцев с балтийских земель, о реальности факта призвания варягов, о сотрудничестве археологов и историков с лингвистами. И не менее правильные -- о необходимости знать и уважать свою историю, хранить и оберегать ее материальные и духовные памятники, о роли Новгородской экспедиции в судьбе города, подвергшегося варварскому разрушению в ходе Великой Отечественной войны. Разумеется, прозвучали приветствия и от самих новгородцев, испытывающих к лауреату особое чувство.

Академик Янин поблагодарил жюри за высокую награду и назвал ее самой престижной из всех, когда-либо им полученных. А таковых было немало -- премия имени М.В. Ломоносова первой степени (1966; присуждается Московским университетом, который Янин закончил в 1951 году и где по сей день преподает и возглавляет кафедру археологии исторического факультета), Государственная премия СССР (1970), Ленинская премия (1984), Государственная премия РФ (1996), российская независимая премия «Триумф» (2002). Далее лауреат произнес доклад о необходимости взаимодействия гуманитариев разных специальностей при изучении прошлого. На смену дифференциации должна прийти интеграция -- для того чтобы адекватно истолковать отдаленную эпоху, необходимо тесное сотрудничество археологов, специалистов по политической и экономической истории, ученых, занимающихся нумизматикой, сфрагистикой и другими вспомогательными историческими дисциплинами, и, что было особо подчеркнуто, лингвистов. В связи с этим естественно прозвучало имя другого лауреата солженицынской премии (2007) -- академика РАН Андрея Зализняка, сумевшего прочитать множество берестяных грамот и сделать на основе их лингвистического анализа выводы, весьма существенно изменившие наши представления о древнейшем периоде отечественной истории.

Премию Александра Солженицына жюри присудило академику Валентину Янину «за выдающиеся археологические и исторические открытия, перевернувшие представления о нашей ранней истории и человеке Древней Руси». Это решение глубоко удовлетворило всех -- истеблишмент академической науки, просвещенную часть общества (кто же не помнит хотя бы по названию книги Янина «Я послал тебе бересту...»?), государственные структуры (выступление министра культуры -- безусловное тому свидетельство; прежде чиновники такого ранга на церемониях награждения солженицынскими премиями не появлялись). Консенсус этот обусловлен как бесспорно выдающимися научными заслугами нового лауреата, так и спецификой его предмета -- и в позднесоветские времена новгородские раскопки почитались делом государственно значимым, а Валентин Янин был лицом весьма уважаемым.

Открывая церемонию, Наталия Солженицына подчеркнула, что нынешний выбор жюри наверняка был бы поддержан основателем премии. А под занавес отметила сходство меж Солженицыным и Яниным: оба в ранней молодости нашли свое главное дело и сохраняли верности ему на протяжении всей жизни. Дело же это, по сути, было одним -- постижением истории отечества. Новейшей -- у Солженицына, в восемнадцать лет задумавшего роман о русской революции. Древней -- у Янина, уже в пору студенчества плотно занимавшегося археологией и защитившего в 1954 году диссертацию «Денежно-весовые системы домонгольской Руси».

Андрей НЕМЗЕР

23.04.2010

Мы живем в своей стране

Мариэтта Чудакова завершила трилогию «Дела и радости Жени Осинкиной»

Все закончилось хорошо. Студент Олег Сумароков, осужденный на пожизненное заключение за убийство, которого он не совершал, на новом судебном заседании был признан невиновным, а добившаяся оправдания своего старшего друга Женя Осинкина не только оказалась наследницей большого состояния, но и (это в тысячу раз важнее!) осталась в живых, хотя уничтожение девочки было поручено профессиональным киллерам. Потенциальных убийц Жени, как и тех, кто на самом деле отправил на тот свет юную Анжелику, ждет неотвратимое наказание. Созданное Олегом и Женей Братство приросло новыми членами, а его лидеры намерены продолжать и расширять свою благородную работу. Порядочные, мужественные, ответственные, способные сочувствовать «чужой» беде люди одержали победу.

По завершении суда Женя обращается к матери Олега «уже весело, чтобы разрядить обстановку:

— Помните, когда вы мне звонили из Тюкалинска, — я что вам сказала? Я же сказала — прекрасно помню! — “Этого не будет! Я даю вам слово!” Вот и вышло по-нашему! По правде!»

Московская интеллигентная девочка пообещала добиться оправдания Олега в самом начале трилогии Мариэтты Чудаковой «Дела и ужасы Жени Осинкиной». Для этого надо было не только раскрыть «тайну гибели Анжелики» (так называется первая часть этой истории, выпущенная в свет издательством «Время» в 2005 году), но и заразить своей правотой и тех, кто мог свидетельствовать по страшному делу, и тех, кто принимает важные юридические решения. Разгадка детектива сама по себе не гарантировала торжества правды. Понадобилось еще две книги — «Портрет неизвестной в белом» (2006) и «Завещание поручика Зайончковского» (новинка), чтобы Женя выполнила свое обещание, а счастливая мать Олега призналась: «Я, конечно, совсем не верила, что ты сможешь что-то сделать с этой махиной… И все равно — почему-то, когда вспоминала твои слова, мне становилось легче».

Понятно, почему кажущееся неисполнимым обещание все же умеряло страдания — мать Олега чувствовала, что она не одна, что кто-то верит в невиновность ее сына… Она ведь не в добром Женином чувстве сомневалась, а в ее способности слово сдержать, не отступиться от доброты и веры в справедливость при неизбежно болезненных столкновениях с «этой махиной». Женя и ее друзья испытания выдержали. Как «запланированные» (борьба за оправдание невинного), так и совершенно неожиданные.

Услышав рассказ о том, что было сделано Женей сотоварищи, ее отец вспоминает меланхоличную сентенцию, привычно венчающую русские разговоры на «общественные» темы: «— Так ведь от нас ничего не зависит!».

«Сначала эта фраза страшно раздражала Осинкина — он был человеком другого склада. Но чем чаще он ее слышал, тем больше уже не раздражения, а тяжелого гнева копилось в его душе. И не к тем, кто ее произносил (хотя их он не оправдывал), а к тем, кто день за днем приближал этих умных, совестливых, порядочных, работящих (курсив мой. — А. Н.) к такому самоощущению.

К тем, кто помог им увериться, что все они в России — не у себя дома, а в чужой хате! На краешке скамьи у каких-то главных в стране людей — то есть там, где от них действительно ничего не зависит!..»

Совершенно обоснованное негодование Осинкина рождает два взаимосвязанных вопроса. Во-первых, откуда взялись те, кто лишил нас хозяйского чувства, воли, верности естественным человеческим нормам? Во-вторых, какова цена уму, совести, порядочности и трудолюбию собеседников Жениного отца? Или, говоря грубее, абсолютному большинству вменяемых (в принципе различающих добро и зло) граждан нашей страны? Ответом становится все повествование Чудаковой, в котором две детективных истории перемежаются многочисленными экскурсами в историю русского ХХ века и живыми картинами сегодняшнего общественного бытия. Старое большевистское зло изворотливо и живуче, принимая «новые» формы, оно вовсе не утрачивает своей сущности — тотального отрицания личности и свободы. А потому в вывихнутой реальности справедливость и милость оказываются в равной мере сомнительными — куда действеннее и привычнее безоглядный и своекорыстный произвол. И столько лет успокаивающая нас афористичная антитеза поэта, предпочитавшего ворюг кровопийцам, при ближайшем рассмотрении оказалась красивой обманкой: ворюги запросто пускают кровушку, а мокрушники (в том числе, и властью облеченные) ложку мимо рта не проносят. Уши выше лба не растут, земля наша обильна, а порядка в ней нет, на погосте живучи, всех не оплачешь…

Когда Женя говорит отцу, что хочет потратить с неба свалившееся (и чуть не угробившее девочку) заморское наследство на помощь зараженным туберкулезом детям («Надо же их вылечить — пока маленькие, пока не заболели сильно… А у начальства местного денег на них нет. Они хотят не расширять санаторий, а сокращать, даже, говорят, вовсе закрыть. Если бы построить маленький хотя бы домик — для детей от года до трех!»), тот ее темпераментно поддерживает: «— В России сегодня все возможно — и очень злое, и самое лучшее <…> Очень много можно сделать хорошего — при наличии доброй воли, упорства и терпения. Никому не верь, что ничего не возможно». Женя, разумеется, как не верила (а то бы не сорвалась из Москвы в Сибирь), так и не поверит. Не должны поверить в эту зловещую (и комфортабельную) пошлость и читатели, которых Чудакова познакомила с великим множеством разноликих, но действительно замечательных людей. Кстати, не только детей и подростков, но и взрослых, без энергичной помощи и толковых советов которых Жене и ее друзьям едва ли удалось бы одолеть «эту махину». Да никакую не махину — других людей, тех, кто заказывает убийства, их организовывает, исполняет, прячет концы в воду, выбивает из подследственных показания, вершит неправый суд и не желает думать об обреченных на пожизненное заключение (то есть казнимых с особой жестокостью). Есть в повествовании Чудаковой благородные милиционеры, судейские, чиновники? Есть. Как и в российской реальности. Только и государевы люди совсем иной стати автором примечены. Для того, чтобы Женя Осинкина справилась с прихлынувшими к ней «ужасами», кто-то должен был эти самые ужасы сотворить. И сотворил. И творит. По всей великой и обильной нашей земле. При попустительстве тех умных, совестливых, порядочных, работящих, что свято уверены: от нас ничего не зависит. Разве что золотоволосая девчушка в авантюру вовлечет. Или пацаненок, намеренный стать президентом России. Или тинейджер, собирающий материалы о жизни и подвиге Рауля Валленберга. Или еще кто-то из тех, кому неведомо слово «циник» (Женя спрашивает о нем отца, но тот не успевает объяснить), кто не верит лжи (о своем друге или о прошлом своей страны), кто, дав слово, держит его до конца.

Женин отец думает: «Может, сегодня спасение страны — именно в них? Вот в этих подростках? В тех, кто не успел еще убедиться в том, что от него ничего не зависит?.. И потому-то именно у них — получается?..» Увы, юнцы и юницы с искореженным сознанием и выхолощенными мозгами ходят по нашим улицам табунами, а слепая вера в молодежь (прекрасную исключительно своей молодостью) не раз (в том числе и на нашей памяти) приводила к печальным результатам. Дети — наше продолжение, и, как это ни грустно, мне слабо верится, что им удастся избыть наши немочи и исполнить все, что было нами постыдно упущено, провалено, проиграно. Верится плохо — но все же очень хочется верить. Что не станут дети наши сводить счеты с промотавшимися отцами… Что догадаются не кичиться своей «современностью» и продвинутостью… Что сохранят доброту, приязнь к миру, верность в дружбе, умение быть благодарными… Что никогда не подчинятся гипнотическому шипению «От вас ничего не зависит» и не сочтут себя бесправными рабами в своей стране … Что в жизни их будет несколько меньше привычных нам ужасов… И что обо всем этом мы прочитаем в правдивой книге «Дела и радости Жени Осинкиной и ее друзей».