«Это не смерть, нет! Бабушка не умерла — она вернулась, и потому улыбается. Ласточка, наконец-то тебе не больно <…>

И я не умру, Ласточка, никогда не умру. Я состарюсь и тоже стану бабушкой <…>

А потом я вернусь к тебе».

Елена Катишонок дописала свою книгу. О бабушке. О жизни. О любви. Стыдно будет, если останется она непрочитанной.

Андрей Немзер

19/02/10

Апология соседства

Изданы историко-литературные работы Льва Лосева

Лев Владимирович Лосев (1937–2009) был большим поэтом, и последняя сложенная им книга — «Солженицын и Бродский как соседи» (СПб., Издательство Ивана Лимбаха) — безусловно книга поэта. Поэтично уже ее название. С одной стороны, титульное имя не вполне адекватно свидетельствует о составе сборника, в котором помещены работы не только о двух нобелиатах, но и о многих иных писателях (от Достоевского до современников автора). С другой же стороны — точно и выразительно передает главную мысль автора, мысль о глубинном единстве (и «домашнем» устройстве) русской литературы.

Статья, заголовок которой Лосев счел должным вынести на обложку, завершается совершенно фантастической историей, за которой следует ее иронично-печальное разоблачение. Без стеснения привожу большую цитату, которая полнится той же свободой и благодарностью бытию (и литературе как весомой его части!), которыми живы лучшие статьи и стихи Лосева.

«В одно прекрасное апрельское утро Солженицын выглянул в окно и подумал: “А черт с ней, с работой! Съезжу-ка лучше, поговорю с поэтом о хаотичности века сего и о гармонической задаче поэзии”. День будний, время утреннее, движения на девяносто первой дороге почти никакого — часа через полтора поднимался он на крыльцо Бродского.

Или нет: Бродский решил вдруг нагрянуть в Кавендиш, и — день будний, время утреннее, дорожной полиции на девяносто первой в это время нет — домчался за какой-то час…

Таковы извечные читательские фантазии. Всем нам хочется, чтобы Пушкин с Лермонтовым гулял, чтобы Толстой с Достоевским подружились. Но “в природе-то понежнее”. Прожив полтора десятилетия в соседстве, как Толстой и Фет, Бродский и Солженицын ни разу не встретились. А потом два литературных дома опустели».

Итак, ни одно прекрасное апрельское утро исторической встречей не ознаменовалось. И отношения Солженицына с Бродским были совсем иными, чем у не только соседствовавших, но и умевших друг друга точно слышать Толстого и Фета. (Стоит отметить изящество построенного Лосевым четырехугольника; параллель Толстой — Солженицын давно стала привычной, но сближение Фета с Бродским, сперва озадачив, потом поражает проницательностью и свежестью — здесь открывается яркий и чреватый неожиданностями историко-литературный сюжет.) Вроде бы должно запечалиться, минорная нота в лосевском тексте слышится вполне ясно, но доминируют в лирической концовке глубокой статьи все же не меланхолия и не насмешка над прекраснодушными мечтаниями (по)читателей Солженицына и Бродского. Дело в том, что, хотя встречи и не случилось, но соседство двух писателей было отнюдь не только «географическим». Анализируя напряженные и резкие суждения Солженицына о Бродском, Лосев позволяет увидеть то, что обычно ускользает от читательского внимания, — захваченность Солженицына поэзией Бродского. Вникая в не слишком выстроенные соображения Бродского о Солженицыне, Лосев выделяет самое в них существенное — размышление о том, почему Солженицыну «удалось невозможное» — создать текст, адекватный невообразимому размаху зла, учиненному Советским Союзом: “У него хватило эстетического — как это ни парадоксально — чутья отказаться от “чувства меры”, воспитанного в нас литературой девятнадцатого столетия».

Безусловно, четыре статьи о Солженицыне и целая сюита работ о Бродском доставят чистую радость всякому ценителю словесности. Но ими список побед Лосева не исчерпывается. В статье «Нелюбовь Ахматовой к Чехову» он остроумно отводит разнообразные трактовки этого странного чувства, дабы в финале указать на его иррациональную природу, возможно, обусловленную «неврозом влияния» (предложенная Харальдом Блумом и ставшая довольно влиятельной концепция литературной эволюции в данном случае, кажется, «срабатывает»). Очень важны работы о Пастернаке — статья «Бедствие среднего вкуса» (заголовок закавычен, это суждение Юрия Живаго о его интеллигентных друзьях, которое Лосев делает одним из ключей к великому роману, до сих пор худо воспринимаемому наследниками Гордона и Дудорова) и рассказ о посещении Пастернака в Переделкине троицей юных стихотворцев — «29 января 1956 года». Боюсь, что перечисление «удач» обернется копией Содержания. Загадочный фрагмент «Задонщины», пушкинское словосочетание «печальная симметрия», пейзажи Достоевского, присутствие Достоевского в поэзии Ахматовой, переносы Цветаевой… Маяковский, Булгаков, Шварц, Глазков… отец автора — Владимир Лифшиц, придумавший английского поэта Джемса Клиффорда, дабы явить в подцензурной советской печати свой страшный военный опыт, друзья и сверстники отца, друзья самого автора — Михаил Красильников, Евгений Рейн, Юз Алешковский… Единство, родство, соседство… Читая и перечитывая Лосева, поневоле подумаешь: а может, в одно прекрасное апрельское утро Солженицын все же направился в гости к Бродскому, да только разминулся на девяносто первой дороге с поэтом, который как раз об эту пору ехал к автору «Красного Колеса»?

Андрей Немзер

05/03/10

Чем богаты, тем и рады

Начала работу Национальная выставка-ярмарка «Книги России»

На открытии выставки-ярмарки «Книги России» глава Роспечати Михаил Сеславинский сказал: «Мы вместе со всей Россией переживали экономический кризис, но книгоиздательская отрасль продемонстрировала запас прочности. Пусть ненамного — на 4 процента — но произошел рост числа наименований выпущенных книг по сравнению с 2008 годом. Россия продолжает удерживать позиции в пятерке наиболее активных книгоиздающих держав». В оптимистических тонах были выдержаны и другие выступления на центральной площадке 57 павильона Всероссийского выставочного центра, что будет исполнять роль главного книжного магазина страны до 15 марта. И, действительно, к чему унывать, если прямо на ораторов глядит центральный экспонент ярмарки — стенд издателей и книгопродавцев Астраханской области, справа от него квартирует могучий концерн «АСТ», а слева — не менее мощное «Эксмо»? Любители разнообразной печатной продукции смогут приобрести свыше ста пятидесяти тысяч изданий (книг или почти книг — брошюр, календарей, буклетов, постеров и т. п.). В выставке участвует на 37 издательств больше, чем в прошлом году. (А сколько их было тогда, мало кто помнит.) Ну, нет, к примеру, «Молодой гвардии» или «Нового литературного обозрения», так они и прежде «Книги России» обходили стороной. Но ведь «Азбука» (с полным комплектом творений Алексея Иванова, включая новейший обэкраненный «Хребет России») и «Амфора», «Рипол классик» и «Наука» (с грудой «Литературных памятников» баснословных времен) и много кто еще на месте. А Координационный Совет зарубежных издателей дал возможность представить в Москве русские книги, увидевшие свет в Латвии, Эстонии и на Украине.

Выставка, как водится, отреагирует на памятные даты. Одной из главных ее тем называют 65-летие Победы в Великой Отечественной войне — две экспозиции (миниатюрной книги и военного плаката), круглый стол «Долгие версты войны, светлые строки Победы», бардовский концерт «Песни, с которыми мы победили». Сто пятьдесят лет назад родился Чехов — можете ознакомиться с «Образами Чехова в книжной иллюстрации». Грядет столетие смерти автора «Войны и мира» — вашему вниманию предлагается фотовыставка «Мир Толстого». Фотовыствка же «Мир Иосифа Бродского» приурочена к семидесятилетию поэта-нобелиата. И не думайте, что дело ограничится визуальными рядами — каждый из юбиляров будет истолкован на своем «круглом столе» (Чехов даже на нескольких). Разумеется, на встречи с читателями прибудут писатели, а также деятели культуры и медийные персонажи, овладевшие писательским ремеслом. Конечно, всех «звезд» не соберешь (и много их, и дел у них много), но изрядная часть культовых фигур на ярмарке непременно просияет: обещаны Эдвард Радзинский и Дмитрий Быков, Леонид Юзефович и Алексей Иванов, Юрий Поляков и Михаил Веллер, Александр Проханов и Сергей Минаев, Эдуард Тополь и Леонид Парфенов, Владимир Орлов и Эльдар Рязанов…

Впервые на выставке отмечается День православной книги. Круглый стол «Просвещение через книгу» проводит председатель Издательского совета Русской Православной Церкви митрополит Калужский и Боровский Климент. На открытии же «Книг России» выступил сам Святейший патриарх Московский и всея Руси Кирилл. Книга «Патриарх Кирилл. Жизнь и миросозерцание», как и первые десять томов издания «Святая Русь. Большая энциклопедия русского народа», уже представлены публике.

Словом, нынешняя весенняя выставка-ярмарка ни в чем не уступает предшествующим. Решено было однажды чествовать книгу (писателей, издателей, полиграфистов, книгопродавцев и иже с ними) в начале марта — мы и чествуем. А что качественных книг выходит все меньше (и не на весенней ярмарке стремятся издатели щегольнуть блестящими новинками — на нынешней их очень мало), что серьезному писателю жить сейчас не веселее, чем в 90-е, что от «звезд» и без специальных поводов в глазах рябит, так ведь не 57-й павильон ВВЦ тому виной. Не вчера началось, и, похоже, не завтра кончится.

Андрей Немзер

11/03/10

Некуда

О романе Михаила Успенского «Райская машина»

Михаил Успенский написал очень мрачную книгу. Если говорить прямо – безнадежную. В самом точном смысле слова. Ибо в финале романа «Райская машина» (М., «Эксмо») не на что надеяться ни автору, ни читателям, ни двум наиболее детально обрисованным прежде персонажам, которые вместе со всем человечеством неуверенно и в то же время неуклонно движутся вперед и вперед — в рай. Роман Мерлин, предполагаемый, но несостоявшийся спаситель окончательно слетевшего с катушек мира, суперэрудит и без пяти минут супермен (хоть и получает постоянно по башке, но на ноги раз за разом встает и колобком от очередного монстра укатывается), хранитель вечных ценностей (собственно одной — способности отличать ложь от правды, добро от зла) и печальный скептик, давным-давно убедившийся, что всего труднее прочистить людям мозги (недаром университетский преподаватель с изрядным стажем!) зрит впереди чудесный город. «Стена его построена из ясписа, а сам город подобен чистое золото, подобен чистому стеклу <…> И двенадцать ворот как двенадцать жемчужин. Видишь, в главных воротах стоит ключарь Петр и приветствует нас?

— Сам ты Петр — ответил Киджана (обаятельный африканец всегда именно так срезал своего многоученого друга, когда тот не мог разгадать его хитрых загадок. — А. Н.) — У изгороди стоит слоненок Такунда и машет хоботом!»

Да не все ли равно, апостол или слоненок, Откровение или миф затерянного на черном континенте малого племени? Не все ли равно, в каких декорациях предстанет блаженное пространство (каждый увидит то, что грезилось ему в здешней жизни, то, что соответствует его «культурному» опыту), если песенка спета до конца, земное бытие взяло да свернулось, а вместе с настоящим исчезло любое — по определению, гадательное и требующее от тебя усилий — будущее? Чего хотели симпатичные — сохранившие человеческие свойства — персонажи Успенского и, в первую очередь, его главный герой, лучше прочих разобравшийся в том безумии, что удачно совместило в себе фашизм, коммунизм и постиндустриальное общество потребления? Жить они хотели. Жить на земле. И по человечески. А не в раю, где нет ни забот, ни хлопот, ни голода с холодом, ни ментов с бандитами, ни экономических кризисов со стихийными бедствиями, ни кариеса с простатитом, ни семейных ссор, ни несчастной любви, ни предательства друзей, ни чернейших депрессий, возникающих от постояннного лицезрения тотальной дури… — одна только телерекламная благодать.

Хотеть не запрещается. Даже бороться до поры до времени с ощутимой, но таинственной неправдой кое-кому удается. (Правда, с сомнительными — на текущий момент — результатами. Но ведь придет же когда-нибудь настоящий день! Но ведь не может эта туфта длиться вечно!) Даже скумекать, что же все-таки творится на одуревшей земле, можно — хранимый судьбой (ангелом и демоном) и потому получающий надлежащие подсказки Мерлин к финалу повествования вполне уясняет, какой именно судьбоносный эксперимент проворачивают новейшие хозяев планеты. Только что из того?

Во-первых, передать нашему умнику свое знание некому. Тяга к сотворению кумиров, привычка уповать на всемогущего дяденьку-волшебника, уверенность в том, что правды то ли вообще нет, то ли добиться ее невозможно, одичание (утрата способности помнить и мыслить) слишком глубоко внедрились в людские души. Борцы с бесчеловечной системой в этой системе выросли и ее ядами вскормлены. Ничего, кроме бегства от свихнувшейся цивилизации молодым героям Мерлин предложить не может. (Между тем пока сам он пребывал в многолетнем комфортабельном затворе, не желая знать, что еще выкинет разлюбезное человечество, настоящая беда и пришла. Славное дело эскапизм, да только совесть по выходе в свет трещит, как башка с похмелья.) И не только потому, что племя младое так уж плохо (далеко не всех юнцов отрава до конца проняла — как, впрочем, и не всех представителей иных генераций). Но и потому что, ответив на вопрос кто виноват? (да все-все-все, если вдуматься — от олигархов до готовых хамкать любую жвачку пролетариев, не говоря уж об интеллектуалах-гуманитариях, без которых аннигиляцию мозгов провернуть бы не удалось), Мерлин решительно не знает, как отвечать на следующий, стоящий в заголовке другого известного романа. И не только Мерлин, но и автор.

Тут-то и приходит черед сказать: а во-вторых. Во-вторых, наступает конец света. Отчаявшийся Успенский выпускает своих богов из машины — пародийного демона и не менее пародийного ангела. (В «Райской машине» авторский вкус сбоит чаще, чем в лучших вещах Успенского; при описании двух этих иносферных субъектов, невесть зачем помогающих Мерлину и вроде как ведущих борьбу за его душу, пошлостью шибает особенно сильно. Впрочем, понять автора можно: от идиотского клерикализма тошнит отнюдь не только членов союза воинствующих безбожников. Можно и обобщить: в праведном гневе за словами уследить трудно и писателю. Отсюда, думаю, небрежность в проработке ряда мотивировок, смысловые темноты, изобилие повторов, эксплуатация кавээнщины… Да не все ли в конце концов равно, как описывать окончательный и неизбежный крендец? Посылка спорная, но, повторяю, понятная. И рождающая сочувствие.) Вот эти трансцендентные шуты и вырубают «райскую машину». (Сюжет романа незамысловат. Изобретен способ полного уничтожения всякого материального феномена. Сильные мира сего избавляются от человеческого балласта. Для этого придумано райское пространство, куда и манят обреченных на смерть. Параллельно внедряя в их сознание идею кошмарности земного бытия. Ну а о том, как это делается, прочитайте у Успенского. Или пощелкайте телевизионным пультом.) Вырубают — запустив на полную мощность. Ровно в тот момент, когда Мерлин объясняет одному из главных негодяев (комиссару ООН по эвакуации), что грандиозный заговор сверхчеловеков (эгоистичных и циничных дураков) ни к чему, кроме истребления всех и вся, привести не может. Собака лает — ветер носит. Против идеологического лома нет культурного (духовного, разумного, человечного) приема. Против лома есть прием: просто нужен новый лом.