Чужие истории. Они же — другие оперы. Печальные и приятные. Мимоходом рассказанные. Полурасслышанные. Навеивающие воспоминания о еще одном случае. Когда казалось, что вот-вот начнется новая жизнь, а она так и не началась. Или началась, но предстала точным повторением старой. В мире, где даже предположение о том, что никто не знает настоящей правды, незаметно перетекает в собственную противоположность, много что может показаться.

Например, студент Иван Великопольский сперва думал о том, что «точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод; такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше». А потом — после того, как он согрелся и рассказал двум бабам об отречении апостола Петра и старуха Василиса от его рассказа заплакала, студент думал совсем иначе.

«И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, — думал он, — связано с настоящим непрерывной цепью событий, вытекающих одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой». А потом того пуще: «и чувство молодости, здоровья, силы, — ему было только двадцать два года, — и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла».

Наде же Шумовой, невесте поповского сына Андрея Андреича, вдыхающей ароматы жареной баранины и маринованных вишен «почему-то казалось, что так теперь будет всю жизнь, без перемены, без конца!» Что не помешало ей, однако, проникнуться проповедью дальнего родственника о необходимости труда, сбежать из-под венца в Петербург, «перерасти» своего хилого наставника и исполниться предчувствием «новой, широкой, просторной» жизни. «Она пошла к себе наверх укладываться, а на другой день утром простилась со своими и, живая, веселая, покинула город, — как полагала, навсегда».

Письмо Ваньки Жукова не попадет в деревню дедушке. Но Ванька заснет счастливым. Бравый грамотей накатает в письме стариков-родителей к живущей в городе дочери чудовищную ахинею. Но дочь увидит мать, отца, деревню, собачку. Старуха будет рассказывать о сыне-архиерее робко, «боясь, что ей не поверят…». Но архиерей архиереем был. Налим ушел в воду, «лошадиная фамилия» оказалась никому не нужной, Лопахин купил и вырубил вишневый сад, зато другие красивые деревья пророчат будущую прекрасную жизнь. В которой судебный следователь наконец найдет общий язык с климовским мужиком. И они поговорят не о гайках, шпалах, шилишперах и недоимках, а о том, что никто не знает настоящей правды. И тут они увидят небо в алмазах.

Андрей Немзер

29/01/10

И никаких-с «но-с»

«НОС» достался Лене Элтанг

Изобретенная чуть меньше года назад Фондом Михаила Прохорова литературная премия «НОС» («новая словесность», но-с и «новая социальность») с первых дней своего бытия информировала град и мир о том, что она самая инновационная, самая внепартийная, самая открытая, самая веселая и вообще самая-самая. 3 ноября на IV Красноярской ярмарке книжной культуры (КРЯКК — тоже проект Фонда) возглавляемое социологом Алексеем Левинсом жюри (поэт Елена Фанайлова, эссеист Кирилл Кобрин, филолог Марк Липовецкий, журналист Владислав Толстов) показало литературному сообществу (и примкнувшим к нему читателям) то, что ныне почитается НОСом. В открытых дебатах был определен шестиместный шорт-лист. Носоносцами стали: Андрей Аствацатуров, чьи «Люди в голом», по емкой формуле Липовецкого, являют гибрид французского нового романа (1950-х годов, если кто не помнит) и прозы Довлатова (сильная новость); Татьяна Бочарова, автор исследования «Новочеркасск: кровавый полдень» (трагедия 1962 года безусловно должна быть всерьез осмыслена; какое отношение имеет эта остросоциальная работа к словесности — хоть старой, хоть новой — спросите у судей); Лев Гурский, сотворивший «биографию второго президента России» Романа Арбитмана (смешная и печальная альтернативная версия новейшей российской истории); Сергей Носов со сборником эссе «Тайная жизнь петербургских памятников» (эссе и эссе; «А с платформы говорят: «Это город Ленинград» — как и о книге Аствацатурова); Андрей Степанов со сборником навороченных многоцветных стилизованных «Сказок не про людей» («социальность» прямо фонтаном бьет) и Лена Элтанг, с недавних пор претендующая на титул самого изысканного русского прозаика, чьи «Каменные клены» не уступают в кучерявости ее же «Побегу куманики» (метил в «Национальные бестселлеры»). На КРЯККовских дебатах выбор жюри был раздраконен задиристыми экспертами Николаем Александровым и Константином Мильчиным, каковые сказали ровно то, что говорится после любого шорт-листа: Опять Сорокина с Пелевиным обидели — вы такие же, как все «эти». Председатель жюри ответствовал, что Пелевин с Сорокиным, вестимо, гении и титаны, но награждают не репутации, а книги.

О Красноярском ристалище был снят фильм, каковой и показали публике, собравшейся в Центре имени Мейерхольда на дебаты финальные. Видимо, для того, чтобы ощущение дежавю овладело и теми, кто на КРЯККе не был. Судьи говорили, что гордятся своим выбором — без всяких там «но-с». Эксперты вновь стенали о злой доле Пелевина и Сорокина, каковой, впрочем, получил приз читательских симпатий (голосование в Сети — интересно, занял ли на этом конкурсе Пелевин второе место?), но, храня верность себе, на вручение не явился, ибо убыл в Париж. В фильме по Красноярску ходил Нос (некто в цилиндре, из-под которого, закрывая лицо, торчал, ну, скажем, белый мешок) — и в Центре Мейерхольда сия персона на сцену вышла. О инновационности, социальности и прочих заслугах «НОСа», кроме судей и экспертов, говорили соучредитель премии глава издательского концерна «Новое литературное обозрение» Ирина Прохорова (она вела церемонию), президент премии Николай Сванидзе и учредитель — бизнесмен Михаил Прохоров. Он не ограничился хвалой проекту, но сообщил, что, дабы не оказывать давления на жюри, ни одной из шести носожаждущих книг не читал.

Дебаты шли в два тура, на первом из которых надлежало определить двоицу лидеров. Члены жюри назвали каждый по паре претендентов (никто из соискателей забыт не был — зря что ли судьи повторяли, что хотели бы наградить всех шорт-листеров, провоцируя экспертов добавить: и лонг-листеров тоже), определились фавориты — Бочарова и Носов. Им же отдали свой консенсусный один балл эксперты. Голосование зала (на кнопки жали) картинки не поменяло: публика выбрала (с большим отрывом) Носова, вероятно, желая помочь журналистам с заголовками для премиальных отчетов («Носов с НОСом» — аранжировка по вкусу).

И тут в кустах обнаружился рояль. Судья Липовецкий обратился к председателю жюри Левинсону: «А у вас ведь есть еще один голос. Может, используете?» Почему этот дополнительный голос, что может разрешать безвыходные ситуации, обернулся правом добавить к двум прежде названным Левинсоном кандидатам еще одного (третьего), пусть объясняют заслуженные регламентоведы. Нам не понять. Но-с… Левинсон намек понял и назвал Элтанг, которой не хватало аккурат одного балла, чтобы сравняться с Бочаровой (или Носовым; кто из них в первом туре лидировал, я забыл, виноват). Так во второй тур попала тройка (возгонка гоголизации). Ирина Прохорова попросила у Носа цилиндр, судьи побросали в него бумажки, автор «Каменных кленов» получил 4 голоса. И произнес приличествующую случаю речь. В которой, кроме прочего, была высоко оценена премия «Но-с». Тьфу, «НОС». Новая словесность. (Которая отнюдь не реализм с постмодернизмом.) Она же социальность. Которая вовсе не попечение о бедных людях. И не документалистика. И не что-то там еще, а… Не упомню точно, но что-то насущно необходимое. И, вероятно, таящееся в замысловатом словесном кружеве Лены Элтанг, ставшей первым лауреатом самой инновационной, самой открытой, самой внепартийной и вообще самой-рассамой литературной премии. Без всяких но-с.

Андрей Немзер

01/02/10

Что же кончилось?

«— Это ты написал, что “премиальный” период русской литературы кончился?» — спросил меня коллега. Услышав в ответ, что «нет, не я», улыбнулся и добавил: «Ну, так значит Имярек. Впрочем, не все ли равно. Кто бы ни сказал, а так. Действительно кончился. Что ни измысливай, как ни резвись, хоть на ушах ходи, а не интересно стало…» Разговор случился во время публичных дебатов, на которых решалась судьба премии НОС, однако, сочиняя отчет об этом достославном мероприятии (см. «Время новостей» от 1 февраля) я об острой и точной реплике моего многоопытного собеседника забыл. Забыл, дав волю язвительности, на которую это интеллектуальное шоу спровоцировало не одного меня — замшелого консерватора, не способного понять, что же все-таки за штука «новая социальность» и с чем ее едят, но и завсегдатаев литературных тусовок совсем иного склада. Вернее — разных складов. Сужу по тому недоуменно-разочарованному гулу, который доминировал на постпремиальном фуршете. Разумеется, кто-то и одобрительно похохохатывал, а кто-то вел беседы на совершенно сторонние темы, но какое-то надсадное «не то» в атмосфере витало.

А что, — спрашиваю я себя неделю спустя, — собственно говоря, нам (мне) не нравится? Кого я хотел бы видеть на пьедестале почета? Почему искреннее желание учредителей премии НОС взбодрить литературную жизнь, внести прежде неслыханные ноты в «премиальный процесс», ошеломить литературное сообщество открытием неведомых избранников навевает какую-то невнятную серо-буро-малиновую тоску?

Да, наверно, потому, что другого не ждем. Потому что ровно такое же ощущение — типичное не то! — клубилось на финалах «Большой книги» и Букера (не только последних). Шпыняли (особенно поперву) «Большую книгу» за «номенклатурность», но ведь в общем-то безосновательно: новые имена в ее шорт-листах вспыхивали, а общий список лауреатов выглядит вполне симпатично. И экстравагантных придумок там хватало. Можно упрекать наградные церемонии «Большой книги» в безвкусице, но должно признать: превращать раздачу литературных премий в претендующий на эффектность спектакль (шоу) начали именно там. Кому-то кажется, что делалось это аляповато и помпезно, но меня сейчас интересует не результат (вкусы у всех свои), а установка, тенденция, которую подхватили организаторы НОСа. Работавшие в совершенно ином, чем менеджеры «Большой книги» стилевом ключе, но тоже мало кому потрафившие. Поверять экспертный выбор — «народным» (читательское голосование в Сети) тоже начали на «Большой книге». Ну а если искать пионера в сфере всяческого «оживляжа», неотделимого от самовосхвалений и порицания иных — поросших мохом и погрязших в коррупции — премий, то, конечно, это «Национальный бестселлер». Да и какая премия не старается сейчас изо всех доказать свою открытость новым веяниям? На каждом букеровском обеде непременно сообщают, что Букер, хоть и гордится своей респектабельностью, но постоянно меняется. И то сказать: лауреатов по стране возят, студенческое голосование параллельно официальному проводят, «темных лошадок» регулярно в шорт-листы включают, не говоря уж о некоторых ошеломительных награждениях, каковые, впрочем, вспоминать охоты нет.

Да, все премиальные структуры напрягаются до предела. Резво скачут и кипят. То и дело изобретаются новые награды. Реанимируются старые. Как это случилось в конце 2008 года с премией имени Ивана Петровича Белкина, призванной выявить лучшую повесть. Как было ее возрождению не порадоваться? Порадовались. И на первый сезон у меня оптимизма еще хватило. Сейчас идет второй. Объявлен шорт-лист, в котором преобладают свежие имена: Ульяна Гамаюн («Безмолвная жизнь со старым ботинком» — «Новый мир», № 9), Ирина Левитес («Боричев Ток, 10» — Сахалинское книжное издательство), Фарид Нагим («Теория падений» — «Дружба народов», № 10), Александр Ушаров («Мясо» — «Зарубежные записки», № 1); из известных авторов только Эргали Гер («Кома» — «Знамя», № 9). Не хочу задеть никого из соискателей, по привычке надеюсь, что пропущенные мною повести окажутся достойными многих хвал, всем желаю удачи, но прилива энтузиазма не ощущаю.

Может, все дело в том, что премиальный период кончился? Хорошо бы, коли так. Да что-то сомнительно.

Андрей Немзер

05/02/10

Трудно смотреть на солнце

О пушкинистике Ирины Сурат

Книгу Ирины Сурат «Вчерашнее солнце. О Пушкине и пушкинистах» (М., Российский государственный гуманитарный университет) составили статьи, писавшиеся, как сказано автором в предисловии, на протяжении двух десятилетий. Такой промежуток не бывает «пустым» даже и в относительно «спокойные» времена. Тем более в столь взвинченную эпоху, что выпала всем нам — в том числе, сосредоточенному и проницательному истолкователю жизни и поэзии Пушкина. Думаю, не надо объяснять, почему, читая (по большей части перечитывая) работы Сурат, я не раз вспоминал строки ее героя, как обычно, с изумляющей точностью «угадавшего» и выразившего то мое (уверен, не только мое) чувство, что сопутствует осмыслению любого свода многолетних трудов. Припомните, о други, с той поры, / Когда наш круг судьбы соединили, / Чему, чему свидетели мы были!

Конечно, мой напряженный (иногда — конфликтный), но неизменно радостный и внутренне необходимый диалог с Сурат был пронизан «лицейским» светом по «биографическим» причинам. Мы вместе (хоть и на разных курсах) учились на филологическом факультете МГУ («лицей», правда, сомнительный, но ведь и Царскосельский изрядно отличался от Аристотелева), входили в одну большую студенческо-аспирантскую компанию, читали в юности примерно одни и те же «главные» книги, рядом сидели, обмениваясь смешными записками, на докладах наших друзей (о Научном студенческом обществе филфака второй половины 1970-х – начала 80-х надо бы кому-нибудь мемуары написать, да все друг на друга киваем), дневали (почти ночевали) в той библиотеке, которая теперь называется Российской государственной, а в ту пору носила имя самого отвратительного нам (тогда и сейчас) фигуранта мировой истории… А потом, встречаясь то чаще, то реже, то теплее, то холоднее, ворошили прошлое, обменивались щекочущими намеками, недоумевали то подмечаемым друг в друге переменам, то памятным с юности черточкам. И, увы, хоронили друзей. Дело, однако, не сводится к продолжительности нашего личного знакомства (Пушкин не дожил до 26-й лицейской годовщины; стаж «лицеистов» поздних 70-х уже зримо больше). Дело в том, что сказано Пушкиным (конечно, об однокашниках, но ведь не только о них). Чему, чему свидетели мы были! / Игралища таинственной игры, / Металися смущенные народы; / И высились и падали цари; / И кровь людей то славы, то свободы, / То гордости багрила алтари.