С другой же стороны, весьма вероятно, что претендующие на нацбестовские лавры «Степные боги» Андрея Геласимова, «Аномалия Камлаева» Сергея Самсонова и «Нефтяная Венера» Александра Снегирева украсят пышным букетом и без того праздничные столы (длинные списки) «Большой книги» и того же Букера. А там, глядишь, и в шорт-листах воссияют. Сборник эссе Сергея Носова «Тайная жизнь петербургских памятников» (по степени «умности» и скуки не уступающих его «интеллектуальной прозе») в букеровский забег, скорее всего, не попадет (там все-таки блюдут формальный жанровый критерий), но на большекнижном поле запросто может отметиться.

Нет, это не Букер, исправившись, приблизился к Нацбесту (как объясняет при всяком удобном случае Виктор Топоров). Если судить по наружности, то скорее уж Нацбест двинулся навстречу любимому супостату. Тому порукой два не столько «больших», сколько «длинных» романа, имитирующих — на грани пародии — нехудшую прозу 70-х годов прошлого века. Геласимов косоруко пытается соорудить нечто в духе Абрамова, Самсонов — в духе Трифонова, припудренного «культурной» (музыкальной) эссеистикой (даром, что действие его романа добирается до начала нашего века). Наверно, за такое сравнение на меня обидятся те читатели, что помнят и любят «Пряслиных» и «Время и место». Вполне их понимаю — мне и самому обидно. Обидятся и соискатели Нацбеста, чьи творения были объявлены шедеврами еще в колыбели. На обложке «Степных богов» читаем: «Глубина Толстого. Психологизм Достоевского. Патриотизм Шолохова». (Интересно, а как с точки зрения пиарщиков «Эксмо» у Толстого было с «психологизмом» и «патриотизмом»? Небось, не хватало. Как и Достоевскому «глубины».) Но и на обложке «Аномалии Камлаева» если и хуже, то самую малость: «Сергей Самсонов написал книгу, равноценную по масштабам “Доктору Живаго” Бориса Пастернака, “Жану-Кристофу” Ромена Роллана, “Импровизатору” Ганса Христиана Андерсена». (Спасибо, что имена авторов назвали. Кто нынче помнит про «Жан-Кристофа». Но, должно быть, вещь «сурьезная». Томаса Манна в ряд предшественников не ввели, видимо, потому, чтобы доктора не перепутались.)

Относительный успех двух откровенно вторичных, неумело эксплуатирующих «жизнеподобие» и «проблемность» романов совсем не плохо (по мне, так просто хорошо) начинавшего Геласимова и Самсонова (один из главных козырей которого — молодость: издатели с восторгом сообщают, что автору «Аномалии Камлаева» только-только исполнилось 27 лет), обусловлен, разумеется, не только эксмошным пиаром. (В общем-то ленивым; наши «короли книжного рынка» отлично знают, что в массы книгу продвигает не грохот аннотаций и рецензий от «культовых» критиков, а большой стартовый тираж. Даже 15 тысяч прежде раскрученного Геласимова — как водится, с приобретением «имени» кинувшего тех, кто выводил его в люди — погоды не делают. Что уж говорить о «трешке», которой издан Самсонов.) Тут важна общая подспудная (по-разному и зачастую нелепо, агрессивно, вздорно артикулируемая) тоска по «нормальному сочинению» — с сюжетом, персонажами, настроением, бытовой и/или «исторической» атмосферой (желательно — попроще), тоска по той самой «либеральной архаике», в поддержке и продвижении которой столько лет обвиняли толстые журналы и Букера. Укоры эти гроша ломаного не стоят. (Наши «толстяки» за свой плюрализм стояли и стоять будут до последнего; большую часть неистовых радикалов и комичных изобретателей велосипедов на божий свет выволакивали именно они — и в игры эти упоенно играют по сей день. «Новый мир» тут сейчас в явных лидерах. Правда, тамошняя «реалистическая» — лесоводческая — проза так же сера, как их же самопально-брендоносный поп-арт. Секретарь букеровского комитета Игорь Шайтанов после недавнего триумфа хамского радикализма был так же лучезарен, как после любого другого награждения: он свою работу — утверждение престижа «своей» премии при любом раскладе — выполняет не менее энергично и умело, чем Топоров — свою. Да и председателем приветившего Елизарова жюри был шестидесятник из шестидесятников Евгений Сидоров.) Но смешнее привычной брехни другое: строгих гонителей «толстожурнальной» (нормальной) словесности вдруг повело не на «кровь и почву» вперемешку со стрельбой из звездолетов, компьютерной паранойей и гимнами гопников, но на «позднереалистический» стандарт.

А куда денешься? Нет у нас другой литературы. Разве что напечатанный толстым журналом «Дружба народов» роман Леонида Юзефовича (лауреата Нацбеста и члена редсовета оного литературно-художественного издания) «Журавли и карлики», в связи с отсутствием коего в нынешнем шорт-листе делает недоуменное лицо Виктор Топоров. Не волнуйтесь. «Большая книга» с «Русским Букером» компенсаторскую миссию исполнят. И Сергея Шаргунова там пригреют. И Андрея Тургенева, выдвинутого Вячелавом Курицыным. А если Курицын еще какой-нибудь опус успеет выдать в свет под собственной фамилией, и он там будет — Тургенев выдвинет, товарищи по партии беспартийных поддержат.

Нет, никакого сближения позиций в «собачьей комедии нашей литературы» (как выражался в сходном положении известный сочинитель Александр Пушкин) не наблюдается. Наблюдаются хаос, вторичность, бедность в изобретениях, молчание и постыдные самоповторы тех, кто когда-то умел писать, издательский пиар (повторю — ленивый) и выстраивание всевозможных концепций. Критику нынче читать еще скучнее, чем прозу. Сахара без оазисов и миражей. Когда (если) что-то разгляжу — сразу свистну.

P. S. Совсем плох стал. Чуть не забыл доложить, что в Малое жюри Нацбеста ныне входят креативный ресторатор Дмитрий Борисов (председатель), кинорежиссер Михаил Калатозишвили, журналист Андрей Колесников, прозаик Захар Прилепин, астроном Константин Холшевников и теле- и радиоведущая Ольга Шелест. Вот они пусть этим кратким списком и наслаждаются.

Андрей Немзер

17/04/09

Поэт — Лиснянская

Назван новый лауреат национальной поэтической премии

Очередным — пятым — лауреатом национальной премии «Поэт» стала Инна Лиснянская. Пока члены жюри обдумывали выбор и участвовали в многоступенчатом тайном голосовании, Лиснянская претворяла в слова счастливо расслышанные мелодии. В этом году появилось несколько подборок ее новых стихотворений.

Вот — из «новомирской» (№ 1): Цветов и бабочек балет подсвечен солнечной тесьмой, / И перемешан летний свет с моею бесприютной тьмой, / С моей душевною зимой. // Откуда тьма? Да от ума. Как на одном брелке ключи, / Во мне есть воля и тюрьма, добро и зло, — хоть в крик кричи. / Тут не помогут и врачи. // Да надо ли мне помогать? Как отделить от света тень, / От дьявольщины — благодать? Сама я для себя мишень, / В какую целиться не лень. // Сирень бордовая пляши, психея-бабочка кружись! / Не надо вам моей души — так без меня прекрасна жизнь! / А солнце жжет меня: очнись!

Вот — из «знаменской» (№ 1): Сумрачная осень. Воздуха озноб. / Время эпилога. / Небо бьëтся оземь, разбивая лоб / Под рыданье Бога.  / Молится за нас или о нас скорбит / Всеми облаками? / Молнии из глаз — белый свет прошит / Синими стежками, / Чëрными громами, / Горними слезами.

Это напечатано в «Дружбе народов» (№ 2): Вся жизнь — свиристелка, / Губами к ней льну, / А стих — лишь подделка / Под морскую волну — // Прихлынет, отхлынет, / Сорвет с якорей / И голос отымет / У жизни моей.

Переливчатый, но почему-то распознаваемый голос Лиснянской ускользает от ясных дефиниций. Даже лучшие размышления о ее поэзии перенасыщены цитатами — ценители-толкователи словно тушуются, полагая, что россыпи стихов все сами скажут читателю, приворожат его трепетными, но гипнотизирующими звуками, затянут в колдовской круг, где обугленная скорбь неотделима от радужно сверкающей благодарной радости, а сопричастность всему мирозданью — от холодящего одиночества.

Меж тем, знакомясь с поэзией Лиснянской по цитатам (даже когда стихи приводятся целиком, благо, поэт редко обращается к большой форме), читатель рискует упустить нечто очень важное. Хотя едва ли не все стихотворения Лиснянской (по крайней мере — с конца 70-х) выстроены с филигранным (часто чуть лукавым) мастерством, у нее почти нет знаковых или (приходится использовать сомнительно окрашенное слово, но более точного, увы, не могу подобрать) «хитовых» опусов. Прожив долгие годы с Семеном Липкиным (поэтом большим и властным, у которого как раз ударные, ключевые, центрирующие и размечающие поэтический мир стихотворения куда как наглядны), ощущая себя сотворенной из его ребра и, разумеется, приобщившись к его стихотворческому опыту, Лиснянская вела и ведет свою — совсем другую — песню. В ее поэтическому лесу нет иерархии; здесь каждое стихотворение окликает стихи ему соседствующие, вчерашние, написанные десятилетия назад или только еще зреющие, завтрашние. Окликает то ласково, то бранчливо, то тоскующе, то насмешливо, то растерянно, то восторженно — и рождает ответный звук, который отзывается третьим, пятым, десятым. Мы разом слышим один голос — и огромный хор, в который то и дело вливаются голоса других поэтов, любовно и ревниво приманиваемые Лиснянской. В этом чудесном шуме значимы не только отдельные пьесы и их дробные переклички, но и то, что, не обретя словесной плоти, проступает сквозь стиховые сгустки и вырастает над кипящим хором — судьба поэта.

Помня о хромоте любых сравнений (исключая те, которыми одаривают нас поэты, наделяя новыми смыслами земной язык) и в особенности — сравнений историко-литературных, все-таки «ляпну». Если Лиснянская на кого-то «похожа», то не на жизнестроителя Блока, чья судьба запечатлена «лирической трилогией» (которую сам он сблизил с «романом в стихах»). И не на Цветаеву, образ судьбы которой возникает из взаимоналожения мифических, исторических, литературных, житейских сюжетов, где поэт истово вживается в любую роль (всякий раз — до предела, словно другой никогда не будет). И не на Ахматову, судьба которой встроена в поэтически претворенную, но осязаемо точную — ставшую единственно реальной — историю (не одного ХХ века, но и Историю вообще). Если Лиснянская на кого-то «похожа» (конечно, не «приемами», «темами», «философией» или — тем паче — «обстоятельствами места и времени»), то на Фета. На Фета с его лирической дерзостью, широтой дыхания, неуловимостью «я», страстью спорить с собой, способностью одинаково остро и глубоко ощущать испепеляющий трагизм бытия и неудержимо влекущую ввысь красоту дольнего мира. На Фета — с хаосом его поэтического хозяйства, который не может скрыть мнимый «порядок» хаотической же рубрикации. На Фета — с его «многописанием», за которым — и тут близость Лиснянской старшему собрату особенно приметна — абсолютная обреченность песнопению.

Но пора и честь знать. Сказал я и о «неуловимости» голоса Лиснянской, и о том, что редки у нее «эмблемные» стихи, и о том, что большая форма у нее не в фаворе, и что цитировать Лиснянскую соблазнительно, но опасно. Однако цитирую. Магистрал венка сонетов «В госпитале лицевого ранения». Фрагмент поэмы. Осколок сложно организованного целого. В котором хор сходит в одинокий голос. Кажется, здесь слышна вся судьба Инны Лиснянской.

В свете войны маскировочно-жëстком / Мне и мой нынешний жребий не горек. / Память осталась вечным подростком, — / Я ли вхожу в олеандровый дворик? // В городе нефти, в тылу приморском, / В тесной матроске, в туфлях без набоек, / Девочка пела в консерваторском / Зале на 118 коек. // Что ни лицо, то закрытая рана. / Что моя жизнь перед этой бедою? / Только моë здесь лицо открыто, — // Пуля не ранит, не буду убита! / Ломко звенит колокольчик сопрано: / Утро туманное, утро седое…

Что там премия (хоть и хорошая это вещь), когда слышишь поэта!

Андрей Немзер

21/04/09

Ловись, книжка, не большая, так средняя

Борьбу за самые весомые литературные призы продолжат сорок восемь авторов

Длинный список претендентов на премию «Большая книга» на две позиции длиннее прошлогоднего. Тогда промежуточный барьер одолели 46 сочинений, теперь из 384 номинированных совет экспертов оставил на дистанции 48 — сорок «овеществленных» книг и журнальных публикаций и восемь рукописей.

Статус одного из конкурсантов был до последних дней окутан туманом. Эксперты читали роман «Каменный мост» в рукописи, в качестве таковой (под номером 164 и без имени автора) он значится в списках, опубликованных некоторыми электронными СМИ, но на сайте премии секрет полишенеля раскрыт, ибо книга Александра Терехова уже несколько дней продается в московских магазинах. Как обычно задаваясь любимыми вопросами (Куда спешить в такую жару? Зачем допускать на конкурс принятые издательствами рукописи? Неужели организаторы «Большой книги» считают, что премия со столь мощной государственной и спонсорской поддержкой вдруг прикажет долго жить?), замечу, что роман Терехова — едва ли не самый вероятный кандидат на включение в шорт-лист да, пожалуй, и на денежный приз. (Вряд ли кто-то забыл «большекнижные» расценки, но все же напомню: три миллиона рублей — первому лауреату, полтора — второму, скромный «лимон» — третьему.) О «Каменном мосте» постараюсь скоро высказаться подробно. Пока прочитал примерно четверть (страниц двести из восьмисот с хвостиком). Многое раздражает; в частности — постоянно повторяющееся слово «морда»; можно бы для разнообразия временами писать «харя», «рожа», «мурло», «ряшка» или еще какой-нибудь синоним пейоративному именованию «лица» подыскать. Есть претензии и менее смешные. Знаю, как могут в ходе чтения менять облик поначалу весьма впечатляющие тексты, но интуиция долдонит: «Каменный мост» — книга не только способная привлечь большую разнородную аудиторию, но и значительная. Похоже — не моя. Но сие к делу не относится. Литературное событие много весит и при лучшем, чем сегодняшнее, состоянии словесности.

В романной части списка скорее всего шагнут вперед «ГенАцид» Всеволода Бенигсена (знаком публике по сокращенной версии «Знамени»; «Время» книги пока не выпустило — а жаль), «Победитель» Андрея Волоса, «Нефтяная Венера» Александра Снегирева (наряду с этим романом в «Большую книгу» метят еще два финалиста «Национального бестселлера» — имитаторский «советский эпос» Андрея Геласимова «Степные боги» и сборник эссе Сергея Носова «Тайная жизнь петербургских памятников»), «Журавли и карлики» Леонида Юзефовича. Могут попасть в шорт-лист «Чудо» Юрия Арабова, «Острый нож для мягкого сердца» Марии Рыбаковой, «Цунами» Глеба Шульпякова. Ну и «Сахарный Кремль» Владимира Сорокина, усиленный давно известным «Днем опричника», — оказывается, это неразрывная дилогия. Автор, успешно тридцать лет назад исполнявший роль Сорокина (поставщик интеллектуальной попсы и попсового интеллектуализма), создатель «Альтиста Данилова» Владимир Орлов представлен романом «Камергерский переулок». (А что? Он студенческого Букера получил. Неужто наши эксперты хуже наших студентов?!)