Но стоит ли печалиться о фиктивной выставке, если в канун двухсотлетия великого (вроде так?) писателя мы не видим ни новых изданий Гоголя, ни новых книг о нем, ни републикаций богатейшей отечественной гоголианы? На прошедшем в первый ярмарочный день круглом столе «Гоголь в современном мире» было представлено лишь две книги: одна — превосходная антология «Гоголь в русской критике» (М., «Фортуна ЭЛ»; составитель Сергей Бочаров; о ней см. «Время новостей» от 30 октября 2008); вторая — вышедший в Ярославле сборник статей. Не все, однако, так тоскливо. Те, кто посетил этот самый «круглый стол», имели удовольствие не только прослушать остроумные выступления не чуждых гоголевскому духу писателей (Ольга Славникова, Максим Амелин, Анатолий Королев, Владислав Отрошенко, Евгений Попов, Марк Харитонов и др.) и замечательных филологов (Юрий Манн, Сергей Бочаров), но и узнать, что третий том Полного собрания сочинений и писем уже в типографии (между прочим, том этот отдан «Арабескам», книге, «отмененной» Гоголем при формировании четырехтомных Сочинений и потому крайне редко издаваемой в первоначальном единстве), а третья — заключительная — часть фундаментальной работы Манна о трудах и днях автора «Мертвых душ» выпущена в свет под названием «Гоголь. Завершение пути. 1845–1852» издательством «Аспект Пресс». Впрочем, издательство это (опубликовавшее в 2004 году под одной обложкой первую и вторую части монографии Манна) в 57-м павильоне ВВЦ не представлено, а потому и самое «объемное» (во многих смыслах) жизнеописание Гоголя его посетителям недоступно. Наша ярмарка отнюдь не Сорочинская, на которой, как известно, было все. Так что отправляйтесь в приличные (в Москве еще остались) книжные магазины, господа!

Андрей Немзер

12/03/09

Анна Власьевна

Умерла Анна Власьевна Уланова, учительница словесности, создательница единственного в мире музея Юрия Тынянова.

В 1939 году Тынянов писал: «Я родился <…> в городе Режице <…> Город был небольшой, холмистый, очень разный. На холме — развалины Ливонского замка, внизу — еврейские переулки, а за речкой — раскольничий скит. До войны <Первой мировой. — А. Н.> город был Витебской губернии, теперь — латвийский. В городе одновременно жили евреи, белорусы, великорусы, латыши, и существовало несколько веков и стран». В городе, который давно называется Резекне, конечно, многое изменилось — и за десятилетия подсоветской нивелировки, и в пору нынешней латвийской независимости, но тот странный и живой дух сосуществования разных культур и эпох, о котором помнил Тынянов, все же пока сохранился. С этим городом была связана большая часть жизни Анны Власьевны, этот город она неизменно и крепко любила, в этом городе ее будут долго помнить. Но, смею надеяться, не только там.

Анна Королькова (Уланова — фамилия по мужу) родилась в 1929 году, неподалеку от будущего своего города, в основательной крестьянской семье. (До революции дед ее держал строительные подряды — как тут не вспомнить тыняновское замечание о живших близ Режицы староверах, что уходили в город печниками и, «случалось <…> возвращались миллионщиками».) С утверждением советской власти крестьянское благополучие кончилось. Отрочество было страшным: в 1942 году отца расстреляло гестапо за вооруженное сопротивление нацистам, вскоре мать и двенадцатилетнюю Аню отправили на работы в Германию. Им удалось выжить и после войны вернуться — от стоявшего несколько лет без хозяев дома остались стены и крыша, остальное разграбили. Дом удалось перевезти в Резекне; там в 1949 году Аня закончила педагогическое училище и начала преподавать в начальных классах. Дальше жизнь шла ровно и даже успешно: в 1955 году А. В. закончила Учительский институт (получила, так сказать, почти высшее образование, дающее право стать «предметником», работать в средней школе), в 1966-м — Даугавпилский педагогический, много лет преподавала русский язык и литературу, заведовала методическим кабинетом гороно, была членом республиканского совета работников просвещения, регулярно получала почетные грамоты, а в 1983 году стала Заслуженным учителем Латвийской ССР. Кто-то скажет: блестящая карьера. И будет по-своему прав — многим пришлось куда хуже. Только стоит задуматься, какой железной волей надо было обладать, чтобы волоча тяжелейшую (обычную — как во всех советских школах) педагогическую нагрузку, ведя «натуральное хозяйство», содержа мать (она так и не вступила в колхоз, а потому от советской власти не получала и гроша), растя дочь, получить хотя бы одно образование. Не говоря о втором, без которого карьера, может, шла бы и не хуже. Для этого надо было истово любить свое дело, уважать знание как таковое, верить в то, что родной язык и классическая литература — это серьезно.

Уже в 1960-х А. В. начала собирать материалы для будущего музея. Тынянов был знаменитым земляком, известным и формально почитаемым писателем, автором время от времени переиздающихся исторических романов и новелл, что могли использоваться как полезный факультативный материал при обучении истории и литературе. То, что он был отнюдь не самым желательным для идеологической системы персонажем, едва ли А. В. занимало. Наверно, она просто этого не могла и не хотела понимать. И терпеливо делала свое дело. Тынянов — выигрышная для просветителя фигура — занимаясь им, было естественно обращаться и к пушкинско-декабристской эпохе, и к культуре революционных лет, и к пространству тыняновского детства — своему городу, Режице-Резекне. А. В. переписывалась с сестрой Тынянова Лидией Николаевной и ее мужем Вениамином Александровичем Кавериным, которые благодарно поддерживали ее в стремлении организовать музей. Открылся он в школе № 6 только в 1981 году — и оставался главной заботой и любовью А. В. вплоть до ее ухода из жизни. Дабы содержать экспозицию в надлежащем порядке, требуются деньги (музей существует на общественных началах), и А. В. тратила на музей часть своей невеликой зарплаты (потом — пенсии), умела призвать к сотрудничеству местные фирмы. Ей было трудно, но и радостно — она предпочитала не жаловаться, но твердо повторять: «Мы работаем».

С 1982 года в Резекне (раз в два года) проходили Тыняновские чтения, в которых принимали участие многие незаурядные филологи, историки, искусствоведы, культурологи (после падения железного занавеса — из разных стран). История этих конференций — сюжет отдельный (богатый и сложный). Здесь же надо сказать о том, что Чтения были для Анны Власьевны тоже кровно своим делом. Она, как могла, не жалея сил, помогала в решении организационно-бытовых вопросов, слушала доклады (иногда — едва ли не все, а это серьезная работа и для привычного к ученым заседаниям человека), непременно сопровождала участников конференции в музей и с достоинством повествовала о его истории и конкретных экспонатах (иные из тыняновцев-старожилов побывали там много раз), настоятельно просила для музея книги (строго указывая, чтобы не забыли сделать инскрипт), знакомила гостей с резекнескими художниками… Главное же — доверительно и дружелюбно, не сомневаясь в приязни собеседников, разговаривала и с давними знакомцами, и с теми, кто приехал в Резекне впервые. Анна Власьевна была убеждена в том, что участникам Чтений важно знать, что случилось в Резекне в межконференционном промежутке — так же, как самой ей важно было знать, чем об эту пору были заняты ученые и литераторы из разных городов и стран. Двигало ей не праздное любопытство, а живое и естественное чувство приязни к людям, которым дорог Тынянов (не был бы дорог, не приезжали бы). И ее непоказное радушие, зримый энтузиазм, обстоятельность и методичность в рассказах о прошедших недавно школьных конкурсах (литературных и художественных), вечерах, выставках, о накопившихся проблемах и возможных путях их разрешения располагали к доверительному диалогу самых разных людей, в том числе — ироничных, замкнутых, поглощенных своими нешуточными заботами и обычно жестко оберегающих собственную «отдельность».

В феврале нынешнего года, совсем незадолго до скоропостижной кончины Анны Власьевны, в городском Центре интересов школьников была представлена организованная ей выставка об истории проходящего через Режицу-Резекне Николаевского шоссе (на нем стоял и дом Тыняновых). Невозможно поверить, что об этой выставке Анна Власьевна уже не будет рассказывать участникам намеченных на лето 2010 года Пятнадцатых Тыняновских чтений. Не могу представить себе, как без нее будут возлагаться цветы к мемориальной доске Тынянова. Ведь ясно же вижу маленькую плотную седую женщину, ждущую, пока соберутся перед гостиницей не слишком дисциплинированные умники. Четко слышу ее по-учительски поставленный, такой строгий и такой ощутимо добрый, уговаривающий профессоров, как первоклашек, голос: Пожалуйста, не разбегайтесь. Надо всем вместе сфотографироваться.

Милая Анна Власьевна, меня никто не уполномочивал давать обещания, я понимаю, что всякое может случиться, но, все-таки не могу не сказать: мы постараемся.

Андрей Немзер

13/03/09

Перед смертью? Или перед жизнью?

Завершено издание прижизненной пушкинианы

Появление заключительной книги четырехтомника «Пушкин в прижизненной критике» (СПб., «Государственный пушкинский театральный центр»; серия «Пушкинская Премьера», 2008; общая редакция Екатерины Ларионовой) свидетельствует о том, что хотя бы некоторые наши «замыслы с размахом» могут доводиться до конца. Радуясь завершению сюжета, не могу, однако, отринуть несколько дурацких вопросов.

Почему издание готовилось так долго? (Первый том увидел свет в 1996-м и был переиздан в усовершенствованном виде в 2001-м, тогда же появился второй, за которым «стремительно» — через два года — возник третий; последний шел к читателю пять лет.) Почему работа, которой занимается академический институт (Пушкинский Дом), которая получает гранты РГНФ и включена в Федеральную программу книгоиздания, обретает плоть с помощью Государственного (понять бы, что значит сие волшебное слово?) пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге? (Обнаглев вконец, спрошу: а не будь этого центра, то есть замечательного артиста, поэта и пушкиниста Владимира Рецептера, получили бы мы славный четырехтомник?) Почему при пристойном по нашей поре двухтысячном тираже книги нет даже в Москве? (О губернских городах не спрашиваю; дураком предстать готов, идиотом — нет.)

Только не надо рассказывать о «тяжелом экономическом положении» и «лихих девяностых» (легко заметить, что «стабильно-изобильные нулевые» ни в коей мере процесс издания не ускорили). И о том, что скоро только кошки родятся, а настоящие ученые всегда работают тщательно (читай: медленно), тоже не надо. Все же изучение Пушкина не вчера началось, на состояние пушкинской библиографии жаловаться грех, а архивы, картотеки, библиотека Пушкинского Дома доступнее его сотрудникам, чем кому-либо еще. Мои недоумения и оговорки не отменяют признательности двадцати петербургским филологам, что собрали и обстоятельно прокомментировали печатные суждения о Пушкине его современников. Но и благодарность ученым, чей труд закрывает постыдную лакуну (ох, сколько их еще осталось!; составление свода прижизненной критики любого большого писателя — от Гоголя до Пастернака — дело не менее необходимое и, думаю, более трудоемкое, чем издание пушкинианы), не заглушает тревоги за будущее наших историко-литературных штудий и тех изданий, что должны стать их следствием.

Если б речь шла только о дурном финансировании гуманитарной науки… Или только о спортивно-артистическом стремлении к «совершенству»… Но уж слишком ладно взаимодействует прагматичный эгалитаризм властных инстанций (культура есть «национальная идея» плюс опопсение всего ТВ вкупе с подведомственным ему кинематографом) и аристократизм знающих себе цену (часто обоснованно) взыскательных художников (литераторов, ученых). Потому и воспринимаешь не только завершение, но и пополнение всякого осмысленного многотомника, любую качественную книгу, выпущенную в «Литературных памятниках», «Новой библиотеке поэта» или вне серий, как нежданный подарок. И думаешь: не последний ли? (Частные, временами — существенные, несогласия с теми или иными редакторскими и комментаторскими решениями не ослабляют ни благодарности, ни тревоги. У меня. Ряд авторитетных гуманитариев мыслят на сей счет иначе. Их олимпийское величие нам, гагарам, недоступно.)

В новом томе собрана пушкиниана 1834 – начала 1837 годов. В приложениях помещены некрологи, фрагменты учебных курсов и «наиболее значительные критические отклики 1837–1841 гг. на посмертно изданные произведения». Принято считать, что в последние годы отношения Пушкина с критикой и публикой были как никогда дурны. Сумма критических текстов являет более сложную картину. Во-первых, положение Пушкина было двойственным всю его жизнь: «Руслана и Людмилу» бранили не меньше, чем поздние вещи, но печатные порицания отдельных сочинений (иногда — демагогические, иногда — наивные) не отменяли статуса Пушкина как первого поэта. (Да это, как правило, и не было задачей критиков, исключая разве что литераторов старых вкусов в пору пушкинского дебюта. Булгарин хулил «Полтаву», стремился дискредитировать Пушкина как личность, но отнюдь не отрицал его поэтический дар.) Во-вторых, в 1834–36 годах Пушкину не приходилось читать о себе ничего сопоставимого по резкости (оскорбительности) не только с памфлетами Булгарина и Полевого в пору их борьбы с «литературной аристократией» на рубеже 1820–30-х гг., но и с более ранними отзывами Надеждина. В-третьих, расхождение Пушкина последних лет с читателями требует дифференцированного рассмотрения. «Пиковая дама» была встречена восторженно. В том, что «Песни западных славян» отозвались рассуждениями об их подложном генезисе не было ничего странного (и обидного для поэта). Появление «Повестей, изданных Александром Пушкиным» (1834) и «Поэм и повестей А. С. Пушкина» (1835), второго издания «Евгения Онегина» (1837) было бы невозможно без расчета на читательский спрос (нападок эти републикации не вызвали). Плохо раскупалась «История пугачевского бунта», и это не удивительно — удивительна надежда Пушкина на то, что его строгий (требующий и от опытного читателя интеллектуального напряжения) труд может снискать массовый успех. Что же до отвержения «Анджело», то не худо учесть следующее: поэма эта не вызвала осмысленной реакции ни после смерти автора (в отличие от «Капитанской дочки», деформированного «Медного всадника» и ряда других опубликованных посмертно сочинений, о которых презрительно глядевший на «Анджело» Белинский отзывался весьма прочувственно), ни во второй половине XIX века, ни в пору «религиозного ренессанса», ни у классиков пушкинистики ХХ века (Б. В. Томашевский писал о ней разве что вежливее Белинского). Прекрасно зная о том, сколь высоко ценил «Анджело» сам Пушкин, поэму просто не замечали — пока о ней в 1973 году не написал Ю. М. Лотман. (В изучении ее мы с тех пор не далеко ушли.) Сходно дело обстоит со столь же нелюбезными Белинскому (и не ему одному) пушкинскими сказками: их, правда, много читали (в основном — детям), но серьезную проблему в сказках увидели лишь после работ В. С. Непомнящего. (И тут позднее не больно продвинулись.) Если почти полтораста лет Пушкина чтили как величайшего русского поэта, игнорируя «Анджело» и сказки (да и «Историю пугачевского бунта»), то почему не предположить, что современники (не обязанные быть прозорливее потомков) относились к нему не хуже нас?