P. S. По оглашении списка претендентов я ничего не мог сказать о повести Татьяны Бурдиной «Надежда умирает последней». Прочитал — отчитываюсь: повесть впечатляет не только (и не столько) суровым материалом (обыкновенная страшная сельская и уездная жизнь последних десятилетий), выдержаны характеры переписывающихся меж собой героинь, точно выдержан их «позднесоветский» трогательный, безвкусный и с претензией на «культурность» слог, узнаваемы фоновые персонажи. Если автор не задавит себя «темой», может стать писателем.

Андрей Немзер

2/03/08

Отложенный выбор

Виктора Астафьева наградили посмертно

В этом году судьба литературной премии Александра Солженицына впервые решалась без участия ее основателя. Понятно, что постоянному жюри премии (Людмила Сараскина, Наталия Солженицына, Павел Басинский, Борис Любимов, Валентин Непомнящий, Никита Струве) в этой — принципиально новой — ситуации делать выбор было очень тяжело. Едва ли не любое решение смотрелось бы спорным, то есть провоцировало бы обвинения в тенденциозности. Конечно, такого рода разговоры велись и раньше. Недоброжелателей у Солженицына в последние его годы (то есть в пору существования премии) хватало, а все его эстетические предпочтения отнюдь не обязательно разделялись даже теми, кто считал и считает его великим писателем. Но все же сколько-нибудь здравомыслящий наблюдатель литературного процесса (как бы сам он ни относился к автору «Одного дня Ивана Денисовича») просто не мог вовсе отринуть совершенно железный аргумент: это его (Александра Исаевича Солженицына) премия; кого считает нужным наградить, того и награждает. Теперь этот аргумент не работает. Разумеется, Солженицын формировал жюри не из людей с улицы, а из литераторов, уму и сердцу которых он доверял. Но и заслуженно облеченные доверием судьи не равны Солженицыну: они премии не хозяева (так было бы при любом персональном составе жюри). Потому-то оспаривать двенадцатый выбор жюри психологически проще (была бы охота!), а принимать его, думаю, было много труднее, чем в прежние годы.

Так трудно, что жюри от выбора просто отказалось, присудив премию посмертно Виктору Петровичу Астафьеву (1924–2001), «писателю мирового масштаба, бесстрашному солдату литературы, искавшему свет и добро в изувеченных судьбах природы и человека». Формулировка глубокая и точная. У меня нет и тени сомнения в том, что Астафьев один из крупнейших русских писателей второй половины ХХ века. О том же, что статут премии позволяет посмертные награждения, нас оповестили сразу по ее возникновении (1997). Есть прецедент: в 2001 году награда пришла к Константину Дмитриевичу Воробьеву (1919–1975). То решение покоряло мудростью и благородством: наконец-то было воздано большому писателю с очень трудной судьбой, недооцененному при жизни, безвременно ушедшему, увы, не обретшему широкого признания ни после кончины, ни в новейшие времена, если смотреть правде в глаза — почти забытому. С Астафьевым — совсем другая история. Да, его дорога в литературу была неторной, хлебнуть «веселому солдату» довелось всякого, но уже в конце 1970-х он почитался живым классиком, а в перестроечные годы занял, условно говоря, позицию «главного писателя» страны, каковую и сохранял до самой смерти. Глупо, говоря о таком могучем, ярком, неукротимо страстном художнике, перечислять его официальные регалии, но в 1989 Астафьев стал Героем социалистического труда, в 1991 — лауреатом Государственной премии СССР (второй; первую он получил еще в 1978), в 1994 — лауреатом «Триумфа», в 1995 — лауреатом Государственной премии РФ… Прижизненную славу Астафьева никак не назовешь казенной или цеховой: его любили, чтили и, что особенно важно, читали разномыслящие и душевно не схожие люди. И не перестали любить по сей день. Книги Астафьева переиздаются, его прозу рекомендуют изучать в школе, едва ли сыщется хоть одна претендующая на «полноту» работа о словесности второй половины ХХ века, минующая наследие Астафьева. Оставаясь живым востребованным писателем, он уже вошел в историю. Так же, как Георгий Владимов, Борис Можаев, Юрий Трифонов, Юрий Казаков, Василий Шукшин… И так же, как эти — соизмеримые с ним — художники (а кому кто больше нравится — иной сюжет), Астафьев не нуждается в премии. Даже премии Солженицына.

Можно предположить, что, премируя Астафьева, жюри выполняло ясно высказанное некогда пожелание Солженицына. Если так, то жаль, что Александр Исаевич переложил миссию награждения на своих доверенных лиц. При его жизни, думаю, недоумения было бы меньше. Или пряталось бы оно глубже.

В решении жюри слышен грустный обертон: из здравствующих писателей награждать некого. Не хочу обсуждать, так ли это на самом деле. Может быть и так. (Вовсе не о том здесь речь, что, мол, такого-то и сякого-то сочинителей стоило бы приветить.) Но тогда резонно пропустить год (два, три, пять, сколько нужно) и потом наградить того, кто окажется (покажется) достойным награды. (Не о денежной составляющей речь — об имени Солженицына.) Подчеркну: я совсем не уверен, что жюри сознательно оповестило нас о бедственном положении современной русской словесности. Может, у судей есть выверенный план действий на годы вперед. Только для нас план этот — тайна, а награждение Астафьева — явь. Вот и гадаешь, кто станет тринадцатым лауреатом — Ахматова? Булгаков? Замятин? Лесков? Фет? Аксаков? Тоже ведь хорошие писатели были. Достойные нашего благодарного внимания. И помнятся иные много хуже, чем Астафьев.

Жаль будет, если кто-нибудь решит, что я недостаточно ценю Виктора Астафьева или упрекаю в некомпетентности членов жюри. Астафьев — прекрасный писатель. Судьям, думаю, было очень трудно и испытываю к ним я только сочувствие. А выбор — отложен. Пока на год.

Андрей Немзер

4/03/08

Интересный Окуджава

Дмитрий Быков написал еще одну биографию

Книга Дмитрия Быкова «Булат Окуджава» (М., «Молодая гвардия»; серия «Жизнь замечательных людей») по всем статьям должна вызвать если не крупномасштабную бурю, то что-то штормообразное. Окуджава давно не столько писатель, сколько миф; Быков энергично и в целом успешно стремится занять такую же позицию; острых и неожиданных (или кажущихся таковыми) наблюдений на почти восьмистах страницах предостаточно (не одно, так другое кого-нибудь из «гусей» раздразнит); выходов в современную социокультурную (и политическую) ситуацию хватает; глобальные концепции (их две — о чем ниже) подаются азартно, изобретательно и настойчиво…

В предисловии автор призывает потенциальных оппонентов к «водяному перемирию»: «Мне кажется, создание полного, документированного и выверенного жизнеописания одного из самых известных и значимых поэтов России — повод забыть о любых личных трениях и общим усилием осмыслить его судьбу и дар». Мне тоже так кажется — и не только в случае Окуджавы. Но почему-то любые — серьезные и легковесные, традиционные и новаторские, строго документальные и взвихренные фантазией — биографии (особенно — писательские) вызывают не трогательное единодушие, но более или менее свирепую полемику. Вспомним, как напряженно, пристрастно, болезненно, обсуждались сравнительно недавние книги Владимира Новикова о Высоцком, Дональда Рейфилда о Чехове, Людмилы Сараскиной о Солженицыне, Алексея Варламова о Булгакове да и самого Быкова о Пастернаке. Предполагать, что для Окуджавы будет сделано исключение, по меньшей мере, странно. Тем более, если автор озабочен не столько фактографией, сколько сотворением собственного мифа о поэте, а заодно и о русской истории, ХХ веке, феноменах «аристократии» и «интеллигенции», сущности фольклора, природе гениальности и прочих столь же привлекательных и столь же конфликтогенных материях. Иначе и быть не могло: книга в «ЖЗЛ», по жанровой задаче, принципиально отличается от «Летописи жизни и творчества…», а Быков — со всеми его достоинствами и недостатками — похож на смиренного хрониста, как Азазелло на архиерея. Разумеется, Быков любит Окуджаву, но свои заветные мысли любит (скажем аккуратно и без злорадства), по крайней мере, не меньше.

В основе книги лежат (и всю ее плоть пронизывают) две неподвижные идеи. Одна — хорошо знакомая по прежней быковской историософской публицистике (публицистической историософии) — о дурной цикличности русской истории, в которой неизменно чередуются заморозки и оттепели, всякий новый виток хуже предшествующего, порядочный человек всегда принужден выбирать из двух зол, разочаровываться во вчерашних обольщениях и замыкаться в гордом (но не целительном) одиночестве. Доктрина эта в определенной мере сказалась на книге Быкова о Пастернака, но там ее можно было если не проигнорировать вовсе, то слегка отодвинуть. Читая биографию Окуджавы, такого кульбита не выкинешь: о зловредности нашего исторического процесса и неподсудности большинства его деятельных фигурантов (не дурные в общем-то люди, а что натворили и творить продолжают!) автор напоминает при всяком удобном случае. («Неудобных», то есть не подчиняющихся концепции, для Быкова не существует.)

Вторая (изящно и умело связываемая с первой) «длинная мысль» Быкова — «Окуджава был своеобразной реинкарнацией Александра Блока». Оба гении, оба «трансляторы» небесных звуков, оба не блистали умом, оба написали много плохих (никаких) стихов, обоих боготворили современники, обоим было присуще «волевое безволие», оба сделали выбор вместе со своим народом (Блок в октябре 1917, признав большевистский переворот; Окуджава — в октябре 1993, поддержав подавление мятежа Верховного совета), после чего стали объектами травли, а четыре года спустя умерли, «потому что жить в дивном новом мире» оказалось «несносно».

Разбираться с мифом о «реинкарнации» — занятие столь же скучное, бессмысленное и, по сути своей, унизительное, как развенчивать миф о повторах русской истории. Миф потому и миф, что любой частностью брезгует. История (страны или человека, например, писателя Окуджавы) потому и история, что состоит из неповторимых частностей. История конкретна, личностна и вариативна. (Из каждой ее значимой точки-развилки можно двигаться по разным маршрутам, а выбор одного из них не отменяет возможности обдумывать — и не только для того, чтобы унять интеллектуальный зуд — другие, некогда отвергнутые, пути.) Миф глобален и непреодолим — оттого и уютен, даже если безнадежен. Предлагаемые разными исследователями версии истории можно корректировать или опровергать. Миф предполагает натяжки и передержки — вне зависимости от личной воли конкретного мифотворца. Даже если он движим добрыми чувствами, старается быть объективным, помнит о возможных контраргументах и профессионально владеет искусством риторики. Сколь бы ярок, страстен, талантлив мифотворец ни был, он изначально подчинен мифу — даже если в ряде случаев отдает дань неистребимой (чтобы ни говорили постмодернисты!), прущей в глаза исторической реальности и делает надлежащие оговорки по известной формуле — «конечно, все было много сложнее, но…». Книга Быкова об Окуджаве — характерный и впечатляющий образчик мифотворчества. Недаром посвящена она Льву Александровичу Аннинскому. Быков — один из лучших учеников неколебимого корифея нашего мифотворческого цеха. Потому биография Окуджавы достойна той же оценки, что и любое сочинение мэтра (хоть о Луконине, хоть о Лескове, хоть о Николае Островском, хоть о Феофане Прокоповиче, о котором Аннинский — бывают же забавные случайности — пока, кажется, не написал) — всего два слова (но каких!): Очень интересно.

Напоследок приведу одну «страшную догадку» Быкова: «кто не любит Окуджаву — втайне ненавидит и себя…» Если снять готический антураж («страшная», «втайне», «ненавидит»), звучит правдоподобно. Особенно в инвертированном виде: кто так любит Окуджаву, что видит в нем реинкарнацию Блока (а в Стругацких — Достоевского с Толстым вместе взятых), безусловно очень-очень любит себя. Нежного и удивительного, демократичного и аристократичного, несгибаемого и толерантного… Далее по списку. В общем — интересного.

Андрей Немзер

11/03/09

Не в Сорочинцах живем

Открылась Национальная книжная выставка-ярмарка «Книги России»

Войдя в 57-й павильон Всероссийского выставочного центра, сразу видишь здоровенный плакат: «ЕГЭ — это экзамен». Отрадно, что написали крупными буквами, теперь знать будем, а то некоторые чудаки до сих пор полагали, что ЕГЭ — это издевательство. Вот и про «Книги России» небесполезно сообщить: это «национальная выставка-ярмарка», а не что-нибудь другое, неведомое-незнаемое.

Подобие эстрадной площадки, где сперва музыканты задают тонус, а потом чиновники открывают «книжкину пятидневку», на своем законном месте — под лестницей, ведущей на второй этаж. Только подыматься туда незачем — стенды участников не заполнили даже нижней части выставочного ангара. Правда, нет и слепящих глаза постеров, календарей, буклетов, открыток и прочих (в основном — попсовых) полиграфических продуктов, что осенью, на Московской международной книжной выставке-ярмарке, создали видимость «изобилия». Как нет ряда серьезных, достаточно успешно работающих издательств — ни «Олмы», ни «Молодой гвардии», ни питерской «Амфоры», ни екатеринбургской «У-Фактории», ни всякого рода «умников», вроде «Нового литературного обозрения», «О.Г.И.», Ad Marginem, Издательства Ивана Лимбаха, Издательства РГГУ… Зато, как повернешься к эстраде и лестнице тылом, узришь неколебимое: слева — «Эксмо», справа — «АСТ», а посредине — «Специальная экспозиция финно-угорских народов России». Не пугайтесь, там не «народы» экспонируют, а сувениры, путеводители и даже — в незначительном количестве — книги, выпущенные в Мордовии, Карелии, Мари-Эл и других финно-угорских субъектах Российской Федерации. Экспозицией этой, как было объяснено на открытии, ярмарка особенно гордится. Чем, видимо, и объясняется безграмотность в ее именовании.

Другое крупное достижение — «выставка книжной (а другая бывает? — А. Н.) иллюстрации к произведениям Н. В. Гоголя». Вестимо, Гоголю на днях двести лет исполнится — надо галочку поставить. Вот и получите тридцать тупо заполнивших небольшой закуток работ нескольких графиков (на новейшие лучше не глядеть). Меж тем, если юбилей не подвигнул никого из сегодняшних художников на свежие интерпретации гоголевских творений (что вообще-то выразительно характеризует политику наших издательств), не велик был бы труд собрать классические иллюстрации, благо вдохновлял Гоголь многих блестящих мастеров — от Боклевского и Агина до Шагала. Можно было бы увлекательный сюжет развернуть (и свободных площадей в павильоне хватает, и вопрос о «подлинниках» при показе иллюстраций не стоит) — если, конечно, палец о палец ударить.