Но и предположить, что «Молодая гвардия» просто воспользовалась поводом, чтобы сорвать миллион (разорив собратьев по цеху) никак не могу. Ведь не жлобы же руководят (весьма толково!) преуспевающей издательской фирмой, для которой миллион вовсе не жизненно значимая сумма. Может, там решили пропиарить Арбитмана-Гурского, как некогда «наши» — Сорокина? Написал, и самому за сравнение совестно стало — и перед «Молодой гвардией», и перед Арбитманом-литератором. (Арбитмана-президента не было. Президентом РФ в 2000–2008 гг. был Путин. Проверено неоднократно.) Остается только пуститься в занимательную конспирологию. Итак…

Некий убежавший в забугорье коварный экс-олигарх через своих агентов подсовывает руководству «Молодой гвардии» идею судебного иска, одновременно запуская слух о том, что Кремль с Белым домом, испугавшись «гурского» зубоскальства, начинают крестовый поход против свободы слова. Одним выстрелом шлепнуты аж три зайца. Дискредитирована власть; в фарсовом виде представлена «Молодая гвардия» (к печали многих писателей и историков, авторов отличных книг в «ЖЗЛ» и других молодогвардейских сериях, которым едва ли по нраву сюжет с вразумлением «Принтерры»); пародисты и мистификаторы оставляют свои «штрафоопасные» (лиха беда начало!) закидоны, тем самым резко обедняя ландшафт родной словесности. Сюжетец прямо-таки для Гурского.

Но уж если по Гурскому, то с хэппи-эндом. Дабы не пострадали ни власть (которая шуток не боится), ни могучее издательство (которому репутация дорога), ни великая русская литература, ни скромная «Принтерра», «Молодая гвардия» договаривается с волгоградскими коллегами о переуступке прав на «Серию самых правдивых биографий» (Гурского и Каца уломать можно) и немедленно заказывает новые ее выпуски. Например, большой успех без сомнений стяжает биография человека, который, как точно установлено, был одновременно главным тренером сборной РФ по футболу, ректором МГУ, председателем правления РАО ЕЭС и лауреатом пяти последних конкурсов Чайковского во всех номинациях. Зовут его, ясное дело, Андрей Немзер (а не Роман Арбитман). Биография продолжается. Псевдоним у меня в заначке есть — Крок Адилов.

Андрей Немзер

15/10/09

Памяти А. М. Пескова

На пятьдесят шестом году оборвалась жизнь Алексея Михайловича Пескова, историка литературы, писателя, профессора Московского университета.

А. М. был редкостно основательным и дотошным исследователем российской словесности и культуры, всегда внимательным к «мелочам» и всегда же стремящимся не проглядеть за деревьями леса, найти общую концептуальную формулу для характеристики постигаемого предмета. Так организованы все его работы — от кандидатской диссертации, из которой выросла монография «Буало в русской литературе XVIII – первой трети XIX века», до много лет складывавшегося цикла статей о трансформациях «русской идеи». Он был равно логичен, четок и красиво доказателен в биографических штудиях и наблюдениях над поэтическими текстами. Он умел с одинаковым мастерством выстроить предисловие к изданию, предназначенному «массовому читателю», и статью, обращенную к узкому кругу профессионалов.

Ибо А. М. был не членом творческого союза, а настоящим писателем. При строго выверенной фактографии его книги «Боратынский. Истинная повесть» и «Павел I» строятся как интеллектуальные романы, отчетливо и, пожалуй, знаково современные, конструктивно и в то же время иронично учитывающие опыт словесности ХХ века. Ученость А. М. была веселой, а его известные сравнительно узкой группе коллег розыгрыши и мистификации росли из того же корня, что и заветные мысли серьезного (нередко печального) исследователя авантюр и злоключений человеческого духа.

Наконец, А. М. был одним из очень немногих историков литературы своего поколения, озабоченных поддержанием научной традиции — не в теории, а на практике. Он был профессором не только по званию и должности, но по сути и стати, ибо многие годы заинтересованно, доброжелательно и требовательно пестовал младших — от абитуриентов до аспирантов. И достиг на этом поприще реального успеха — лучшие из учеников Пескова стали и достойными сотрудниками наставника (по фундаментальной «Летописи жизни и творчества Е. А. Боратынского» и уверенно начатому Собранию сочинений поэта), и яркими исследователями с «лица необщим выраженьем». Началось это задолго до того, как А. М. получил право на лекции и семинары. Песков ненавязчиво, остроумно и с удовольствием помогал входить в историко-литературную науку многим коллегам, учившимся всего лишь двумя-тремя-четырьмя курсами позже него. Пуская в ход свое волшебное обаяние, он сводил младших друзей с издательствами, вдруг приводя очередного соавтора, который, выдержав испытание, переставал быть для редакторов «человеком с улицы» и получал новые заказы. А. М. не ревновал к чужим успехам, но искренне им радовался, был уверен, что работы хватит на всех, ценил даже малые проблески дара и старался угомонить коллег, чья «принципиальность» запросто переходила в агрессивную нетерпимость.

В «арифметике и статистике» (самоаттестация А. М. в одном из инскриптов) скрывался вдохновенный художник, в блестящем остроумце — меланхоличный созерцатель неизбывных наших дури и пошлости. Песков не рвался перевоспитывать ни весь род людской, ни тех, с кем ему выпало соседствовать, но и мизантропией заражен не был. Скажу проще: не идеализируя людей, он их любил.

Это хорошо видно по очень грустной книге об императоре Павле. В ней сперва представлено жутковатое правление злосчастного государя, затем — большая предыстория (бытие России меж кончиной Петра I и восшествием на трон Екатерины II) и наконец — безотрадные детство, отрочество, юность и зрелые годы доброго, благородного и страшно изломанного судьбой человека. В тот миг, когда повествование подходит к критической точке, автор снимает маску ироничного хрониста, дабы столкнуть черный гротеск с безнадежной надеждой на чудо, Хармса с Пушкиным:

Вот, собственно, и всë.

Мы вернулись к началу царствования императора Павла Первого. Завтра <…> в истории государства Российского наступит новая эра.

Прощайте, господа. Бог вам в помощь — в заботах жизни, в царской службе, в краю чужом, в пустынном море и в мрачных пропастях земли. Авось, русский Бог будет добр — погневается да и помилует нас всех.

Прощайте! Пусть граф Ростопчин доскажет о последнем дне жизни императрицы Екатерины и пусть другие повествователи начнут историю царствования императора Павла с первого дня его торжества — с вечновозвратного нашего 7-ноября <хорошо мы помним, что случилось в сей день по другому летоисчислению. — А. Н.> Авось, им повезет, и они выйдут из магического круга времени.

Прощайте. Авось, образуется. Небось, прорвемся.

Известно (и Песковым уже написано), что станется с романтическим императором. А все же… Нет, не только о коловращении клятой родной истории вздыхал А. М. в финале царской биографии. (Как не только об общей обреченности небытию печалился он, завершая значимо неоконченную, доведенную лишь до 1826 года, «истинную повесть» о Боратынском эпизодом предсмертного рывка поэта в вожделенную Италию; последние слова книги — гетевское Dahin! dahin!). Не только горько смеялся над нашими неискоренимыми «авось» да «небось». Не с абстрактной аудиторией прощался он десять лет назад, полный сил, энергии, воли к жизни, ярких замыслов. Он прощался с миром, историей, с теми, кому суждено брести тернистым путем и чаять света после ухода не токмо героев жизнеописаний, но и их биографа-сочувственника. Для нас — тех, кто, не зная автора лично, вдумчиво его читал, и тех, кто был ему интимно дорог, родных, друзей, учеников — просил он высшей милости.

Пришел наш час низко поклониться безвременно ушедшему — историку, писателю, выдумщику, учителю, подвижнику, коллеге, хранителю преданий, изобретателю обычаев, бескорыстному и верному другу. Прощай, милый. Ты обычно называл собеседника — будь-то первокурсник или давний друг — по имени-отчеству. Это было, как все, что ты делал, разом шутливо и очень серьезно. Прощай, Алексей Михайлович. И (уж прости напоследок, я ведь в заголовке «как надо» написал) прощай, Леша. Те, кто тебя любил (а нас много), будут помнить твою улыбку, твой смех, твою чекушку (разливаемую на шестнадцать персон), твой «официальный» голос в телефоне («Здравствуйте. Песков моя фамилия»), твои пародии, вольные рассказы, игровые псевдонимы (обрастающие фантастическими историями), рисунки, твои письма — в стихах и в прозе — доинтернетной эры, твой редакторский блеск, твою приязнь к «Приме» и неприязнь к галстукам, твою любовь к живому слову, твою преданность здравому смыслу, твою доброту к нам, оставшимся теперь без тебя. Уверен, что если Элизий пиитов и мудрецов не выдумка, то ты там. А если выдумка — тем более.

Андрей Немзер

26/10/09

Барклай обождет

Серия «Жизнь замечательных людей» пополнилась книгой о Багратионе

«В том, что у Казанского собора в Петербурге рядом со статуями Кутузова и Барклая де Толли нет статуи князя Багратиона — большая историческая несправедливость, которую уже, к сожалению, не исправишь — исторический облик Невского проспекта и Казанской площади давно сложился и устоялся…» Эту печальную сентенцию Евгений Анисимов размещает в самом начале биографии князя Петра Ивановича и повторяет под занавес своей огромной, вобравшей богатый разнообразный исторический материал и весьма интересной книги. С тем, что гениальный архитектурный ансамбль «сложился и устоялся» спорить затруднительно, но, похоже, его гипотетическое преобразование (Кутузова — в центр, а на его место — Багратиона, изваянного по старинной модели и с применением новейших технологий) никакую справедливость бы не восстановила. А, напротив, укрепила влиятельный миф, сложившийся еще в XIX веке и пышно цветущий по сию пору. Миф о великом недооцененном полководце, которому не дали надлежащим образом себя проявить. Между тем та часть обстоятельного исследования Анисимова, что посвящена начальному этапу Отечественной войны 1812 года, замечательным образом опровергает его же красивую формулировку. Незаурядный историк, как это принято у подавляющего большинства биографов (не обязательно авторов серии «ЖЗЛ») изо всех сил стремится оправдать и возвысить своего героя. Мешают факты, которые Анисимов не может и не хочет игнорировать.

Отступление двух разделенных русских западных армий летом 1812 года было мучительным и, разумеется, тяжело сказывалось на духе войска. Изощренная политика императора Александра I, всегда державшего в уме несколько решений (в том числе, друг друга отрицающих) и никогда не открывавшего вполне свою волю, в равной мере угнетала (не могла не угнетать) Барклая и Багратиона. Но если Барклай сколько мог последовательно придерживался задолго до войны угаданной им стратегии, полагая отступление единственно возможным способом сбережения армии, то Багратион с самого начала кампании не хотел уразуметь необходимости этого большого маневра. Дело не в том, сколь перспективны были «наступательные» инициативы Багратиона (хотя весьма сомнительно, что они могли принести успех). И не в том, что Багратион недооценивал те трудности, что выпали на долю армии Барклая, и полагал свое и своих солдат положение несоизмеримо более сложным. (Информации не хватало и Барклаю. Вообще же неразберихи и бестолковщины в те печальные месяцы было не меньше, чем всегда.) Дело в том, что принципиально расходясь с Барклаем, Багратион не только оказывался ненадежным соседом, но и стремился любыми способами дискредитировать своего «соперника». В письмах Багратиона Аракчееву и московскому главнокомандующему графу Ростопчину Барклай прямо обвиняется не токмо в трусости (в самом начале войны Багратион лихо заявлял, что его солдаты французов шапками закидают, а Барклай не дает им свершить сего славного и легкого подвига) и некомпетентности, но и в измене. «Я знаю, что вы — русский, — писал князь Петр Иванович Ростопчину, — дай Бог, чтоб выгнали чухонцев <Барклай, чьи предки некогда покинули Шотландию, был лифляндским дворянином. — А. Н.>, тогда я вам докажу, что я верный слуга Отечеству… А всего короче скажу вам, что он <Наполеон. — А. Н.> лучше знает все наши движения, чем мы сами, и мне кажется, что по приказанию его мы и отступаем и наступаем…» И в другом письме: «Вождь наш — по всему его поступку с нами видно — не имеет вожделенного рассудка или же лисица… Барклай яко иллюминат приведет к вам гостей <французов в Москву, что будет сделано руссейшим Кутузовым. — А. Н.>. Мне делать нечего — вся армия видит мои труды, но они непрочны — я повинуюсь, к несчастию, чухонцу; все боится он драться». Если б истерические письма Багратиона были мотивированы только презрением потомка грузинских царей (что в общем-то не прибавляло Багратиону чести и веса в обществе) к «чухонцу» и ревностью более «старого» (по производству) генерала, они были бы столь же отвратительны, но хоть в какой-то мере объяснимы (пылкий «южный» темперамент, амбиции любимого ученика Суворова — Багратион старательно выстраивал этот имеющий основания, хоть и не бесспорный сюжет). Но князь Петр Иванович клокотал прицельно — он не опасался беды для Отечества, но алкал власти. Он отлично знал, что Барклай не трус и не изменник, но с удовольствием поддерживал распространяющиеся о сопернике слухи, одобрял тех прямых подчиненных Барклая, что плели интриги против своего главнокомандующего (особенно по этой части преуспевал Ермолов) и пытался через влиятельных лиц довести свое мнение (клеветническое) до государя. Совершенно, кстати, непонятно, почему Анисимов корит Аракчеева, который особого значения кляузам не предавал и не держал руку раболепствовавшего перед ним с солдатской прямотой Багратиона. Аракчеев, конечно, ангелом не был, но в данном случае вел себя здраво. И не только потому, что знал о давней неприязни императора к князю Петру (тут дело не сводилось к нарушавшему приличия роману Багратиона с царской сестрой Екатериной Павловной: Александр, когда было нужно, умел отрешаться от личных неудовольствий, он просто не верил в полководческий дар Багратиона). Но и потому, что отлично понимал, какова цена обвинениям, которые Багратион выдвигал против Барклая. Как и сам Багратион. Раненый на Бородинском поле, князь Петр Иванович, узнав, что в расположении его армии появился проклятый чухонец, просит: «Скажите генералу Барклаю, что участь армии и ее спасение зависит от него…» С такими наказами к изменникам не обращаются. Не мудрено, что Барклай был поражен этим приветом Багратиона, неуклонно вредившего ему с самого начала военных действий. Истинному спасителю Отечества было в тот день, о чем подумать: с одной стороны, именно он фактически руководил всем участвующим в сражении русским воинством (зато отстраненно взиравший на битву Кутузов своевременно доложил государю о победе — за которой последовало отступление), с другой — будучи глубоко оскорбленным клеветой и немилостью государю (пропагандистское назначение Кутузова), он буквально искал на ратном поле смерти. И все-таки Барклай удивился.