И чего я, право слово, заладил: Маканин не вошел. Ну и иронично печальный, точно выстроенный, компактный «Глас народа» Леонида Зорина не вошел, и задиристо игровой (но не глумливый, а человечный) «ГенАцид» Всеволода Бенигсена пролетел, и — при ряде издержек — точно передающий дух рубежа 70–80-х «Победитель» Андрея Волоса чести не добыл… Так на то и разновкусие, всегда украшающее наши премиальные ристалища и как бы придающее им толику неожиданности. Должно быть новое имя? — Пожалуйста, Елена Катишонок, чей роман «Жили-были старик со старухой», кроме членов жюри, мало кто читал (я не читал), ибо тиражи издательства «Геликон Плюс» близки к самиздатским. Вот и будем в очередной раз надеяться, что темная лошадка обернется царевной-лебедь. Должен быть заморский гость? — На здоровье! Имеется жительствующий в неметчине Борис Хазанов, чья «Вчерашняя вечность» скроена по наимоднейшим позавчерашним рецептам интеллектуальной (а то и — выше бери — экзистенциальной) прозы. (Очень либерально, очень скучно — и все трагедии ХХ века в одном флаконе.) Нужен букеровский ветеран? — Вот вам Елена Чижова со «Временем женщин» (и гендерная квота учтена, и питерская). Нужен некто, заранее поднятый на щит? — Получите сразу двоих. (И оба — чудесное совпадение — тиснуты «Астрелем»; и оба — наряду с изрядной компанией других «астрельных» авторов — параллельно финишируют в забеге «Большая книга»). Если Александру Терехову за «Каменный мост» не вручат каких-нибудь миллионов на «Большой книге», то у него есть серьезный шанс стать букероносцем. Если вручат, то букеровские лавры отойдут Леониду Юзефовичу («Журавли и карлики»). Обратный вариант в принципе допустим, но менее вероятен. Клака «крутого»и «нервно перекрученного» (а по мне так — грязного, нелепо выстроенного и сущностно бездумного) стопудового изделья Терехова работает энергичнее и изобретательнее, чем у тоже претендующего на крутизну, трагизЬм и умудренность опуса поспешающего за комсомолом Юзефовича.

Должен, наконец, быть некто, пишущий серьезную (как правило, это значит — еще и угрюмую) прозу? Его роль досталась Роману Сенчину, который, преодолев, видимо, и ему самому осточертевший эгоцентризм, вглядевшись в действительно страшные человеческие судьбы, написал «Елтышевых». На мой взгляд, самую свою (на сегодня) лучшую вещь. Которая в нынешнем раскладе кажется наиболее достойной в списке соискателей Букера. Вестимо, не Маканин. Но и не Хазанов и иже с ним. (Катишонок, повторюсь, не читал. В эффективность игры «Алло, мы ищем таланты…», увы, не верю.) Это, разумеется, не прогноз (он был предложен выше), а мое мнение о сенчинском романе. Но монастырский устав предусматривает обязательный плюрализм. От которого мы ни за какие коврижки не отступимся. Потому что это наш устав и наш монастырь. И с чего это Гандлевский назвал его чужим? Может, обмолвился? А может — проговорился.

Андрей Немзер

8/10/09

Памяти Миши Поздняева

На пятьдесят седьмом году ушел от нас Михаил Поздняев. Я последний хороший советский поэт / (написал в «НЛО» Кулаков). / Я поскребыш, осадок, подонок, послед, / я посол из страны дураков… Так под впечатлением от статьи, где появилась двусмысленная формула, Поздняев начал одну из обжигающих своих исповедей — торжественную и забубенную, растерянную и сосредоточенную, гордую и скорбную «Элегию». Мой последний читатель! Шампанским залей / и заешь бомарше свой зевок. / Потому что совок я по крови своей, / и поймет меня только совок.

Он был кем угодно, но совком — никогда. Не был в молодые свои подсоветские годы, когда хотел, чтобы его стихи, не теряя сути и стати, досягали русского читателя. Стяжал победу — разменяв четвертый десяток, на излете безвременья, сумел выпустить первый сборник «Белый тополь» (1984) — книжку, искалеченную цензурой, но поражавшую естественностью и «беззаконностью». Изумляло тогда — изумляет и сейчас (тех, кто знает эпоху «развитого социализма» не по сусальным байкам, а кожей). То, что не поместится сюда — / В строчку типографского набора, — / Из стихов не сгинет без следа, / Но пребудет рядом, как опора <…> То, что отформуется судьбой, / Но не зарифмуется со словом, — / Все равно останется с тобой / До конца в пути твоем суровом. Теперь должно сказать: осталось. И не только с безвременно ушедшим поэтом.

Не был он совком ни в перестройку, когда энергично и ярко занимался журналистикой, а не проталкивал в печать накопившиеся и новые стихи (тираж второй поздняевской книги — «За оврагом» — света не увидел, так как готовившее ее издательство «Советский писатель» в 1992 году закрылось; а раньше? — а раньше не до него было), ни в 90-е, когда заботой его стала судьба другого поэта (и продолжалась газетно-журнальная поденщина, исполняемая всегда талантливо и с полной самоотдачей), ни в новом тысячелетии. Вторая (считая неизданную — третья) Мишина книга «Лазарева суббота» вышла в 2002 году. Кажется, недавно, а почти семь лет пролетело.

Миша любил не «советское прошлое», а те добрые — христианские и русские — начала, что пробивались сквозь тоталитарную коросту. История страны была его семейной историей. И ты был с ними, и ты среди / них сиживал. Время, вспять! / Так до рассвета средь них сиди, / пока тебя не погнали спать. / Меж мамой в кофточке кружевной / и папой в твидовом пиджаке. / А рядом — Боря еще живой, / у Лили — родинка на щеке <…> Ах, коммунальный водораздел, / плотина, рухнувшая в горах… / И ты был с ними, и ты сидел / на табурете на их пирах, / по их медалям за Кенигсберг / читать учился, под патефон / их гимнам вторил. Но свет померк, / пробило полночь — ты вышел вон.

Выйдя в другое время, он не перестал вглядываться в близкое прошлое (Мишу и его — наше — поколение формировавшее), не утратил, но укрепил сыновнее чувство (не у многих поэтов найдется столько сердечных строк об отце и матери), что распространялось и на поэтических учителей. И поэтому я после первой пою, / Что бывают названья у зим, / а приняв по второй, почему-то пою / про зеленое море тайги, / а последний стакан опрокинув, пою: / «Артиллерия бьет по своим» / и, держа его перед глазами, пою: / «Не сдаются варягу враги!»

Мишино сыновнее чувство продолжалось чувством отцовским. Первая его книга призвана была рассказать о диковинном Древе-тополе / и об отроке славном Илье-воителе. В «Прологе» мальчик несется на салазках навстречу отцу, так спасая его от ужаса подступающего небытия; в «Эпилоге» он выходит на общий тернистый путь. Встать с постели, умыться, одеться, / и постель застелить, и поесть —  / это подвиг, к которому в детстве / призывают нас совесть и честь <…> Через Шаболовку — проходными — / по пороше идут и дрожат / наши малые дети. Над ними — / реют ветры и предки кружат.

Дети идут, а родители уходят. Илия, Александр, Наталия, Елизавета, / это ваш отец. Простите его за это. / Ваш отец, в долгах, как в шелках, сидит перед вами: / не борец, не храбрец — подлец, иными словами. // Не хотите — не слушайте; может, потом прочтете. / Получилось так, что при самом грубом подсчете, / я сменил, не имея ни повода, ни желанья, / два десятка мест постоянного проживанья. // Даже двадцать одно. То, что нынче, двадцать второе. / Перебор, если сравнивать жизнь с картежной игрою…

Получилось так, что прирожденный семьянин, домостроитель, хранитель предания, человек, созданный для легких побед и широких улыбок (огромное обаяние, литераторский блеск, дар песнопенья — это не о стихах, а о чудном голосе и исполнительском шарме), обернулся бесприютным скитальцем. Завершая речь к четверым детям (никогда — вопреки мечте — не игравшим в одной детской), он выдохнул: Однажды ночью, выйдя из чата / и заметив в углу медведя с оторванной лапой, / пожалейте его, чем-то схожего с вашим папой. Чего тут больше — горечи? надежды? Сказано же утешительницей Барто: «Все равно его не брошу, потому что он хороший». Но того важнее название, которым Поздняев снабдил свой плач — Exegi monumentum.

Да, воздвиг. И вовсе не для совков. Кому дано — поймут.

Мы были знакомы (не близко) с середины 70-х. В феврале 1985-го Миша надписал мне «Белый тополь»: «…в залог будущего». Кто помнит ту не предполагавшую весны зиму, инскрипт оценит. Будущее пришло стремительно, кроме многого иного, принеся и нашу дружбу. (Пунктирную, но реальную.) Теперь это будущее оказалось прошлым. Остались стихи. И память о мишином органическом благородстве, чуть смущенном артистизме, сердечной теплоте и духовной высоте.

Прости, милый, что мало и редко говорил тебе о том, как много значил ты в моей жизни и, уверен, в судьбе нашего литераторского поколения. Прости, Миша, и прощай.

Андрей Немзер

12/10/09

Даешь хэппи-энд!

Небольшое и мало кому известное волгоградское издательство «Пинтерра» страшно провинилось перед могучим всемирно известным издательством «Молодая гвардия». «Принтерра» выпустила в «контрафактном» оформлении книгу Льва Гурского «Роман Арбитман. Биография второго президента России». Обложка, действительно, построена по «жезеэловской» модели. Правда, не без ощутимого сдвига. Вместо привычной «Жизни замечательных людей» на нас глядит «Библиотека приключений замечательных людей». Шрифт здесь стилизован под тот, что памятен отнюдь не по «ЖЗЛ», но по «БП». Впрочем, оба бренда — достояние «Молодой гвардии», каковая и требует уничтожения тиража «биографии второго президента России» и штрафа в один миллион рублей. (Хорошо, что не два-три-пять и не долларов, евро или золотых дублонов.) Грандиозный (800 экземпляров) тираж пустить под нож затруднительно, ибо он раскуплен (счастливые обладатели творенья Гурского едва ли выдадут на казнь книги, ставшие их частной собственностью), но вчистую разорить «Принтеру» очень даже можно. Чтобы, по слову Галича, «знали все, что закаяно нашу родину сподниза копать», то есть пародировать молодогвардейские (и иные-прочие) проекты, они же — продукты.

Интересно, кем надо быть, чтобы по одному лишь гибридному именованию серии не уразуметь: с читателем шутят. Не голову морочат, втюхивая фальшак, а предлагают повеселиться. Рассчитывая на понимание. Мало? Так подзаголовок (кстати, никогда на обложках «ЖЗЛ» их не ставят) криком кричит: мистификация, игра, забава! Покажите мне, пожалуйста, хоть одного грамотного гражданина нашей страны (безграмотные книг не читают), который не знал бы, что вторым президентом России был Владимир Путин, а вовсе не Роман Арбитман. Опять мало? Так на контртитуле читаем: «Серия самых правдивых биографий. Задумана в 1833 году О. И. Сенковским <многославным в свою пору бароном Брамбеусом, незаурядным мастером рискованных розыгрышей и мистификаций. — А. Н.> и осуществлена в 2009 году Л. А. Гурским при участии Р. С. Каца». И значки копирайта (исступленной серьезностью своей словно предсказывающие и пародирующие нынешний судебный иск) при двух последних фамилиях — игровых псевдонимах веселого и изобретательного продолжателя дела двух баронов (Мюнгхаузена и Брамбеуса), блестящего критика Романа Арбитмана. То, что именно он подвизается под масками некогда эмигрировавшего из СССР детективщика Гурского и дряхлого, но бодрого зануды доктора Каца в литераторском сообществе знают столь же точно, как имя и фамилию второго президента России. Коим — еще раз повторяю с упорством, достойным лучшего применения — Роман Арбитман (чья устрашающе сурьезная фотография украшает злосчастную обложку) не был. И, готов спорить на что угодно, четвертым (пятым, шестым) тоже не станет.

У него другая работа. Шутки шутить, гусей дразнить, пародировать все, на что глаз цепляет. Так было на тропинках «парка Гурского периода» (серии ехидных политических детективов), так было на факультете доктора Каца (в ряде основополагающих ученых трудов, чья напыщенная бредовость, впрочем, уступала толстенным изделиям иных, увы, невыдуманных корифеев (пост)советских гуманитарных наук). Так и в подсудной книге, где иронически переосмыслены и биографический канон вообще, и холуйские жизнеописания здравствующих политик(ан)ов, и либеральные мечтания о добром фокуснике-волшебнике, который мигом — без проблем и потерь — сделает нашу жизнь счастливой, и хитромудрые опыты альтернативной истории, и манипуляции СМИ с печальными и трагическими событиями вполне реальной истории последних лет, и многое иное. Не сказал бы, что все шутки Арбитмана-Гурского равно удачны. Да и не хочу я обсуждать достоинства и недостатки книги, явно ориентированной на узкий круг любителей аллюзий, подтекстов, вывернутых цитат и саморазоблачающихся мистификаций и уже получившей множество одобрительных откликов в самых разных изданиях (от «Знамени» до «Афиши»). «Нравится — не нравится» — один вопрос, жанровая специфика — другой. Так вот, никто из рецензентов «биографии второго президента» не усомнился в ее пародийном складе. И сильно сомневаюсь, что хотя бы один читатель поддался «на провокацию», то есть поверил, что жил он в годы президентства Арбитмана. Больше того, мне трудно представить себе человека, который покупает книгу, в нее не заглянув, а любая строка «биографии второго президента» (хоть из аннотации, хоть из послесловия) откровенно корчит смешные гримасы. Но даже если нашелся уникум, что принял кунштюк Гурского за настоящую книгу из «ЖЗЛ», какой от того «Молодой гвардии» ущерб? За что тираж в огонь и миллион в кассу? Или «Молодая гвардия» планировала издать биографию Р. Э. Арбитмана (не фиктивного президента, а известного литератора, жительствующего в Саратове) в серии «Жизнь продолжается»? Подрядили сметливого автора, подобрали иллюстрации (Рома-школьник; Рома-студент; филфак СГУ; редакция журнала «Волга»; обложки книг Гурского и доктора Каца; некто, изображающий Арбитмана, произносящего речь в Овальном зале — не путать с Овальным кабинетом — Библиотеки иностранной литературы; семья утешает Арбитмана, в очередной раз обделенного то ли Нобелевской, то ли Букеровской премией, и др.) а теперь, проделав большую работу, опасаются за будущие продажи, так как Лжероман (лже-президент) дорожку перебежал? Как-то не верится.