Андрей Немзер

3/09/09

Дичаем вместе!

История об анкете, предложенной студентам и преподавателям ВГИКа (см. «Время новостей» от 25 сентября), заставляет задуматься о целом клубке перепутанных «общекультурных» сюжетов. Вроде бы ясно: если будущие кинематографисты столь причудливо и избирательно (если не сказать — примитивно) представляют себе историю и сегодняшний день того искусства, в котором намерены подвизаться, то едва ли завтра на нас обрушится ливень шедевров. Кино — это, не в последнюю очередь, ремесло, а ремесло жило, живет и будет жить традицией в самом точном смысле слова — передачей практического опыта. Все так, но при одном условии: представление о традиции (грубо говоря, о том, что вообще на экране когда-то на радость публике показывали) работает лишь в том случае, если значимо как для творцов, так и для их аудитории. Соответственно, одичание художников окажется проблемой только для грамотного (насмотренного) зрителя. Если же культурный багаж потребителя точно совпадает с программами двух ведущих телеканалов, где дозированные порции киноклассики и актуальной — условно говоря, «обоскаренной» и «пальмоносной» — продукции растворены в сериальной взвеси (плюс энное количество блокбастеров), то никакой проблемы традиции (равно и новаторства) не существует вовсе.

«Наследникам Феллини и Тарковского» попросту не нужен серьезный и разнообразный культурный опыт, ибо девственная аудитория не способна отличить вторичное изделие от нового художественного высказывания. (Обусловлены традицией и наивная халтура, и высокий шедевр. Только в первом случае ориентация на образцы будет бессознательной и/или рабской, а сами образцы — случайными. Ну а о том, как рождается большое искусство, лучше рассуждать не здесь. Слишком долгая история.) Выберет широкая публика то, что будет предложено с большей энергией (большими денежными затратами). Кстати, не обязательно худшее. Сколько бы продюсеры (и инвесторы) ни морочили себе и нам головы сказками об ориентации на аудиторию (чаще всего сводящимся к сакраментальному «пипл хавает»), решения-то принимают они, вполне конкретные люди. И учитывают при этом не только удобную «картину мира» (в дряхлеющем СССР икру в районных гастрономах не продавали, как известно, по единственной причине — спросу не было; вот у шпионов-иностранцев был — для них и держали в «Березках» рыбьи яйца), но и свои личные вкусы. Иногда совсем не дурные.

Все это отнюдь не собственно киношный сюжет. Как режиссерам незачем тратить время и ломать глаза на чужих картинах, так писателям ни к чему пялиться в невесть кем и когда выстроенные буковки. «Книжность» — с давних пор слово бранное. Тут органичные, кряжистые, нутром правду чующие, кровью сердца пишущие воссоздатели «естественной жизни» отлично сойдутся со свободными от любых конвенций изобретателями неведомых языков, которые, впрочем, и правду (не вашенскую — сакрально-астральную) чуют посредством того же самого нутра, и пишут ровно той же кровью сердца (шлепая по клавиатуре пальцами ровно той же левой ноги). Конечно, и те, и другие кое-что читают. Одни Толстого (по диагонали), Распутина и своего лепшего кореша (самые вострые каким-нибудь изыском козырнут: кто — Лесковым, кто — Пришвиным, а кто и Бабаевским; или Платоновым). Другие Джойса (столь же диагонально), Хармса и золотого дружбана, жительствующего в Урюпинске либо Бостоне (тут в вариативной заначке обнаружатся Хлебников, Гоголь, ну и те же Бабаевский с Платоновым). И самое занятное, что у третьих — патентованных интеллектуалов, щеголяющих эзотерической «книжностью», — круг реального (действенного, влияющего на письмо) чтения будет, вестимо, экзотичней и непредсказуемей (от Феокрита до Саши Соколова с любыми остановками), но не многим шире.

А зачем шире-то? Всех, как говаривал бывалый цирюльник, не переброешь. «Свое», нутром учуянное, кровью писанное (сознательно, а чаще бессознательно малость переиначенное чужое) поведать граду и миру страсть как хочется. Целевая аудитория загодя видна (есть ведь люди со сходным — только еще более суженным — кругозором, им-то я и нужен!). Удастся попасть в струю (зацепить пару-тройку ретивых критиков, стяжать премию, глянуться издательским мастерам по формовке «звезд») — славно. Не удастся — судьба такая. Истинных художников никогда не понимали: Гомер милостыню просил, Элиот в банке служил, вот и меня на трехтысячном тираже держат…

И держат. Как настоящих, совсем не похожих на нарисованную выше карикатуру писателей, так и тех, кто должен бы счесть ее сильно приукрашенным парадным портретом. Сколько знаю, в кинематографе дела обстоят примерно так же: снимаются картины очень разного уровня, а до обычного зрителя не доходят совершенно одинаково. И зритель этот самый свято уверен, что «кина не будет». Ровно так же, как читатель, ясно уразумевший: была на Руси литература, да вся вышла. Что бы ни писали в газетах, журналах и на сайтах умные (и не очень) критики, какие бы премии (заслуженно или препаскудным манером) ни получали взыскательные (и совсем не взыскательные) художники.

Полагают, что к актуальному искусству публику надо приучать. Для того организуются по губерниям всевозможные фестивали, гастроли, литераторские десанты. Дело хорошее. Особенно для столичных знаменитостей и полузнаменитостей — встречают гостей на необъятных просторах нашей родины, как правило, радушно. Да и фанатам «современности» (каковые много где сыщутся) лестно, когда их привечают. Наверняка и неофиты на этих акциях вербуются: как же, нам такое показали! И вообще лучше хоть так работать с аудиторией, чем никак. Только не верю я, что человек, выключенный из культурной традиции, переставший читать «старые книги» в 1987 году (или вовсе этим не занимавшийся), брезгливо глядящий на «школьную программу» (к которой, заметим, сокровищница мировой литературы не сводится), не знакомый с классической музыкой (живописью, театром, кинематографом), способен по-настоящему понять и полюбить то лучшее, что безусловно существует в сегодняшнем российском искусстве.

Между тем именно на такого потребителя (равно далекого от реальных «традиции» и «новаторства», равно удобного для прельщений и манипуляций фальшивых «традиционалистов» и «новаторов» — по сути, «полого») внутренне ориентируются те начинающие сейчас режиссеры, писатели, художники (и их продюсеры, критики, интерпретаторы), в руках которых будущее русского искусства. Зачем (и с какой радости) им отрываться от масс, разбираясь в невероятно сложном опыте предшественников и «не таких» современников? Так же бессмысленно, как вглядываться в непрестанно озадачивающую житейскую реальность или воспитывать собственную душу.

О пользе и вреде «обязательного художественного ассортимента» — в следующий раз.

Андрей Немзер

30/09/09

К вопросу о необходимом ассортименте

Завершая не шибко радостную заметку о совместном дичании художников и потенциальных потребителей «культурных продуктов» (см. «Время новостей» от 30 сентября), я обещал высказаться об «обязательном культурном ассортименте». То есть о том запасе знаний и/или эстетических впечатлений, который хоть в какой-то мере помог бы художнику избежать ролей «изобретателя велосипедов» либо косорукого ремесленника, а публике — отличать новое слово от его имитаций (не важно, более-менее изощренных или простых, как мычание). Ясно, что невежество пагубно, но далеко не так ясно (во всяком случае — мне), что должно ему противопоставить.

Признаюсь, меня всегда пугали «путеводители», предлагающие вниманию публики «Пятьсот главных книг (фильмов, картин, музыкальных опусов) всех времен и народов», «Двести шедевров XX века», «Сто русских рассказов» или «Десять романов, которые надо взять на необитаемый остров». Даже составляя списки лучших книг такого-то года (должность обязывала), я обычно испытывал некоторую неловкость. Не за субъективность (выбор есть выбор, подпись под текстом моя, а не дяди Васи — читатель вправе думать иначе), а за невольное подчинение диктату числа. Почему в Букеровском шорт-листе (легок на помине, завтра объявят, послезавтра доложу о впечатлениях) должно быть шесть романов, а не семь или восемь, если год — вдруг!!! — выдался удачным? (Почему не три, как допускает регламент, ежу понятно. Потому что для финалистов премиальные выписаны, не на ветер же их пускать!)

Или посерьезнее. Почему в заветный список должны войти только десять романов, а не одиннадцать? Отвечал я на этот вопрос какому-то изданию несколько лет назад — честное слово, потел как закоренелый двоечник на последней пересдаче. Ведь как получается: включил «Войну и мир» — засунь куда подальше «Анну Каренину», восславил «Дэвида Коперфильда» — спрячь любовь к «Крошке Доррит» (должно же быть живейшее разнообразие). А уж назвать разом «Три мушкетера» и «Двадцать лет спустя» — вообще запредельная наглость! И поди реши, что тебе важнее «Путешествия Гулливера» или «Обломов», «История Тома Джонса, найденыша» или «Мадам Бовари», «Годы учения Вильгельма Мейстера» или «Эдинбургская темница»? А «Капитанская дочка» — повесть, а «Мертвые души» — поэма, а «Евгений Онегин» — дьявольская разница… И почему с ХХ веком у тебя не густо? (Кажется, означил в том ответе «Иосифа и его братьев» — явно нарушая регламент, ведь четыре романа, а не один, и «Доктора Живаго».) А китайцы с японцами где? Равно как античность со средневековьем? Ты что, против «Дафниса и Хлои» и «Парсифаля»? Посыпаю главу пеплом.

Сколько раз — для себя, а не для публики — пытался я сформировать десятку лучших (ладно, любимых, для меня важнейших) русских поэтов, всегда предварительно оговорив отсутствие в этом «топ-листе» Пушкина! То Фет за кадром окажется, то Блок, то Ахматова… Умолчу о других — если здраво рассуждать, не менее в истории словесности значимых «соискателях», которые в мои «списки» не попадали никогда. Как никогда не оказывались в фаворитах те поэты второй половины ХХ века и начала нынешнего столетия, без которых меня попросту бы не было. Как, впрочем, и без большинства классиков, мною же на второй план отодвигаемых. Нет, двадцатку выдать много проще. А еще лучше — тридцатку. Или полусотню.

С живописью, музыкой, кинематографом, о которых мои представления во много раз беднее, чем о литературе, сюжет еще сокрушительней. Ну, люблю я (то есть живо помню картины), скажем, Рембрандта или Мане… Не стали же от того хуже Рубенс или Ван Гог. И еще великое множество мастеров, от чьих творений когда-то (давно или совсем недавно) голова кругом шла и дух захватывало…

Рекомендательный список — инструмент незаменимый. Но осмысленным он становится лишь в том случае, если «помнит» о своей условности, субъективности и ограниченности. Если торит дорогу в большой мир культуры, а не трансформирует этот мир в короткий и на сегодня удобный набор «концептов». Если включен в работающую и постоянно обновляющуюся систему просвещения общества. И это уже другой — на мой взгляд, самый важный сейчас — сюжет.

Андрей Немзер

6/10/09

Наш чужой монастырь

Названа шестерка соискателей премии «Русский Букер»

Отчет о проделанной работе председатель букеровского жюри поэт Сергей Гандлевский начал нарочито традиционно: длинный список ровный, явного лидера нет, у каждого из судей свои предпочтения… Вспомнив весьма многочисленные и давно слившиеся в одно серо-буро-малиновое пятно премиальные пресс конференции, я изготовился и дальше слушать о том, что Волга впадает в Каспийское море, а лошади кушают овес и сено, но был жестоко посрамлен. Лимпопо ринулось к морю Охотскому, а бронтозавры завалились в Макдональдс. Гандлевский сообщил, что перед заседанием жюри составил свой потенциальный короткий список из одиннадцати романов. В голове мелькнуло: экая, однако, щедрость. Но тут главный арбитр веско добавил, что, будь его воля, он на оглашении имен одиннадцати счастливцев и остановил бы букеровский процесс. От небрежно замакскированного так не доставайся же ты никому! стало совсем весело. Увы, недолго музыка играла: Волга разлилась водохранилищами, кобылки уткнулись в комбикорм, а Гандлевский сообщил, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, назвал счастливцев, которых жюри (прозаики Майя Кучерская и Алексей Варламов, критик Павел Басинский, актер и поэт Владимир Рецептер) вывело на финишный этап.

Их, ясное дело шесть: монастырский устав вообще-то разрешает сводить шорт-лист даже к трем текстам, но сокращение штатов за всю букеровскую историю имело место один раз. И лишь потому, что тогда (времена были старинные) судьи не смекнули: финалистам тоже денежка положена. Тот же самый устав (равно как нормативные акты всех прочих монастырей, то бишь премиальных комитетов) торжественно провозглашает: награждение другой премией не препятствует получению нашей. А зачастую (и в нашем случае) еще и стимулирует лауреатов: нашу премию можно получать хоть каждый год. Но как не всяко слово в строку пишется, так не всяко писанное в дело идет. В список финалистов не вошел роман Владимира Маканина «Асан», даже истерическая дурно пахнущая свистопляска вокруг которого четко сигнализировала о незаурядном литературном событии. Табуированное имя произнесла чуть позже Майя Кучерская. Она назвала Маканина несомненным лидером нынешней букериады, тем самым резко оспорив и Гандлевского, и явно согласных с председателем остальных членов жюри. Но и Кучерская не стала объяснять, в чем причина абсурдного решения. Да и зачем. В нашем монастыре братия опытная, и так все, кому надо, знают, что: а) «Асан» в прошлом году стяжал главный приз «Большой книги»; б) Маканин когда-то за что-то получил Букера. (В 1993-м, за «Стол покрытый сукном и с графином посередине» — кстати, был это отчетливо компенсационный жест: второе букеровское жюри исправляло «ошибку» первого, что осмелилось обнести премией «Лаз».) Спрашивается: зачем Гандлевский завел песню о безрыбье, оно же безлидерство? Не буди лихо, пока оно тихо. Но и Кучерская хороша: судействует, конечно, впервые, но механику премиальных раздач знает не понаслышке — чай, не токмо взыскательный художник, но и профессиональный литературный обозреватель! И еще: коли Гандлевскому так не хочется никому из нынешних соискателей премию давать, а Кучерской неловко за фарсовую аннигиляцию «Асана», почему они не выходят из жюри, а толерантно дают добро шестерым претендентам. Считается ведь, что шорт-лист должны составлять лишь романы, каждый из которых хотя бы один член жюри считает достойным премии. Считаться-то считается, но не все же уставные статьи блюсти! Мы ж не бюрократы какие-нибудь, а интеллигентные люди. В нашем монастыре других не встретишь.