И тут же повторяет монолог Штольца. «Ни одной фальшивой ноты не издало его сердце, не пристало к нему грязи. Не обольстит его никакая нарядная ложь, и ничто не совлечет на фальшивый путь; пусть волнуется около него целый океан дряни, зла, пусть весь мир отравится ядом и пойдет навыворот — никогда Обломов не поклонится идолу лжи, в душе его всегда будет чисто, светло, честно… Это хрустальная, прозрачная душа; таких людей мало; они редки; это перлы в толпе!»

Ну почему же мало? А князь Лев Николаевич Мышкин? А царь Федор Иоаннович? А доктор Юрий Андреевич Живаго? Разве не применима к ним апология Обломова? И над ними была не властна «нарядная ложь», и они сберегли в чистоте свои души, и их любили (несмотря ни на что) не только добропорядочные друзья и прекрасные (несчастные) женщины, но и те, кто своей ли волей, силой ли вещей, становился врагами мягких праведников. Тарантьев что ни день таскался к Обломову задолго до того, как решил обобрать земляка. Благородный князь Иван Петрович Шуйский перед тем, как пасть жертвой Годунова, намеревался развести чтимого им царя Федора с любимой женой. К Мышкину тянутся буквально все персонажи «Идиота», что не мешает многим из них делать князю мелкие пакости, а Рогожину — посягнуть на жизнь крестового брата. Особенная складка Живаго внятна опять-таки всем, кто встречается с доктором — хоть Антипову-Стрельникову, хоть Комаровскому, хоть друзьям юности (ложным? истинным? — так и не поймем никогда), не говоря уж о его Штольце — волшебном помощнике, «сером волке», сводном брате Евграфе (кстати, как и Штольц, он наполовину «инородец»).

И тут сходство не заканчивается. Нищие «берутся» из той же бездны, что и Смута, отчаяние, ужас, а то и духовное омертвление, подчас переходящее в озверение тех, кто пленился голубиной чистотой. Кабы не Штольц с его «административным ресурсом» («Они с генералом друг другу ты говорят») до чего бы довели Тарантьев с «братцем» — нет, не Илью Ильича (он-то, хоть и «барин», просто не заметил обнищания; комфорт приятен, но не обязателен; нужны лишь покой и лад, пусть в бедности), а благословенную Обломовку? Дурацкий вопрос, если помнить, что толчком к истории Обломова стала встреча с Захаром на паперти. Что сталось с Агафьей Матвеевной по закате ее солнца? Да примерно то же, что с Мариной после исчезновения (а потом — смерти) Живаго. Как чувствуют себя персонажи «Идиота» (не говорим об убитой Настасье Филипповне и пошедшем в каторгу Рогожине), когда Мышкин срывается в безумие? Только ли злодейство Годунова отворяет дорогу Смуте? И почему твердящий о своей вине Федор в финале трагедии вновь взывает к разумнику-шурину? И разве не похожа попытка Евграфа (почти удачная) спасти брата (вытащить из бедности-пошлости житья с дворниковой дочкой, отправить за границу к «правильной семье») на последнее усилие Штольца? Только Юрий Андреевич внешне подчинился воле сильного удачника, умеющего ладить с властями не хуже Штольца, чтобы вопреки улыбке счастья умереть от удушья, а Обломов предпочел дожидаться скорой смерти (от того же отсутствия воздуха) в тихом — почти сказочном — домике Агафьи Матвеевны. Тоскуя по Ольге, которая тоскует по нему (и не «холод» Штольца тому виной, просто после Обломова уже никого полюбить невозможно) — так же будет у разлученных Живаго и Лары. Ей, как и Ольге, достанется оплакать своего единственного — только сберечь Лару заместителю Штольцу не удастся (времена меняются — концлагерей при Обломове не было). Но Евграф разгадает в Таньке Безочередовой дочь Лары и Юрия. Штольцу было проще. Ему Обломов все заранее объяснил: «А этот ребенок — мой сын! Его зовут Андреем, в память о тебе!» И добавил: «Не забудь моего Андрея!» Штольц не забыл.

Господи, каких только собак на этого «немца» (в ХХ веке — жидом бы стал) не вешали! Не то задумал его Гончаров «деревянным», не то написать как следует не сумел — все на потребу, лишь бы «гадом» выглядел. И кто тут руки не приложил — от грезящего бунтом Добролюбова (симпатизируя Штольцу, к топору не позовешь) до законных наследников Тарантьева с «братцем» (хамством под видом «русскости» за версту несет), льющих крокодиловы слезы по Обломовке (эх, обломилась из-за немца) и пестующих обломовщину (при ней «умным людям» не жизнь, а малина). Нет, господа! Это вы Штольца не любите (ненавидите и боитесь, а потому лжете на него). Как не любите и Обломова: слащавые хвалы хуже хулы. И ни черта в нем не понимаете.

В отличие от иных-прочих Илья Ильич любил Андрея Ивановича. Имя сыну он не сдуру дал. Обломов знал, что кругом виноват (платить по его счетам придется долго — сыну, внукам, правнукам). Но и о правоте своей — тоже знал. И надеялся: Штольц, научив сироту достойно жить в единственно данном нам мире, поможет ему сберечь обломовский свет.

Не сбылось. Где они, потомки Андрюши? Куда ни глянь — Тарантьевы да «братцы». Одни под Обломовых загримированы, другие — под Штольцев. Так сто пятьдесят лет и ждем, когда же придет год Обломова.

Андрей Немзер

21/01/09

Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы…

Ольга Славникова признана лучшим рассказчиком 2008 года

Девятая премия Юрия Казакова увенчала рассказ «Сестры Черепановы». Таким образом, Ольга Славникова прибавила к лаврам романиста (премия «Русский Буккер» 2006 года за роман «2017») лавры рассказчика. «Сестры Черепановы» увидели свет в глянцевом журнале «Саквояж СВ» (№ 2), вознамерившимся, с одной стороны, приобщать к «высокой словесности» респектабельных путешественников (те, кто способен выложить немалые деньги за купе повышенной комфортности, найдут в нем очередной номер), с другой же — продвигать (и поддерживать гонорарами) прозаиков, заслуженно ценимых литераторским цехом, но не стяжавших «звездно-гламурного» статуса.

Десять «саквояжных» рассказов Славниковой составили книгу «Любовь в седьмом вагоне» (М., «АСТ», «Астрель»), в предисловии к которой автор сообщает о давней приязни к железнодорожному транспорту и предлагает читателю, готовому «заглянуть чуть дальше обыденной действительности», настроиться на волну «достоверной фантастики». Рассказы написаны мастеровито и, пожалуй, остроумно. В правильных пропорциях сочетаются обыденный абсурд (все очень натурально, живописно, кряжисто и жутковато), легкая мистика, ностальгия по временам прекрасной позднесоветской юности автора, гражданская скорбь, смущенная улыбка, сострадание униженным и оскорбленным и приправленная тревогой надежда на лучшее.

Заглавные героини премированного рассказы, феноменально одаренные жительницы отделенной от мира (райцентра) хтоническим болотом деревеньки, своими руками собирают аналог паровоза и приводят в порядок заброшенную железнодорожную ветку. После чего связь с миром (и жизнь) налаживаются: детей возят в школу, их матушек — на рынок, дабы торговать чудесными плодами, на которые щедр затерянный в болотах оазис, даже прежде вечно пьяные мужики полегоньку приходят в норму… Идиллия рушится, когда хамоватый районный начальничек уразумевает, что колесный агрегат сестер Черепановых работает на превосходном самогоне, производством которого живет забытая деревня. Угроза санкций заставляет отказаться от движущегося самогонного аппарата, но младшая сестра утешает старшую: «Да не горюй, ну его, паровоз. А давай теперь построим знаешь что?..». И хотя за год деревушка вернулась в отчаянное первобытное состояние, «над мастерскими сестер Черепановых осторожно, прячась и припадая к шиферной кровле, утекал в туманное болото рабочий металлургический дымок <…> Годовалая Светка <дочь младшей сестры, наследница и надежда славной фамилии, восходящей, понятное дело, к легендарным изобретателям “русского паровоза” братьям Черепановым. — А. Н.>, похожая размером и видом на крупного зайца, возилась на байковом одеяле с гайками и кривошипами. В цехах звенело железо, дышала кузня; время от времени оттуда слышалось пробное “цик-цик-цик” винтового летательного аппарата». Финал сколь бодрящий, столь и рыдающий. Многозначный и символичный. Как и все добросовестно сделанные «саквояжные» рассказы. Премировать можно было бы любой.

Конкурентами Славниковой на последнем этапе состязания значились Сухбат Афлатуни («Проснуться в Ташкенте» — «Октябрь», № 2), Владимир Березин («Веребьинский разъезд» — «Новый мир», № 3), Лариса Бортникова («Гарнизон Алые Паруса» — «Полдень XXI век», № 2), Ирина Василькова («Стрелка» — «Знамя», № 4) и Мария Лосева («Репетитор» — «Знамя», № 9). В общем и целом, рассказы их сооружены примерно из тех же ингредиентов, что и железнодорожные истории победительницы. (У Афлатуни и Лосевой градус истерии повышен, но и они, проведя читателя сквозь страсти роковые, успокаивают его раздумчиво-меланхоличными и показательно неоднозначными финалами.) У Березина и Васильковой наличествуют смыслообразующие железнодорожные мотивы, а персонажи Бортниковой сооружают в заброшенном пионерском лагере самолет, на котором собираются лететь на Кубу. Есть и другие занятные созвучия. Ясно вижу сочинение, в котором рассказы шести претендентов на «казаковку-2008» рассматриваются как единый текст (на курсовую, пожалуй, потянет). Право, ума не приложу, как был сделан окончательный выбор. Окажись я в этой ситуации, предложил бы жребий из шапки тянуть. Может, так оно и случилось, а может, прозвучали на заседании жюри могучие (не приходящие мне в голову) аргументы. (Вестимо, эстетические.) Про то ведают только судьи — член редколлегии «Нового мира» критик и прозаик Сергей Костырко (председатель), непременные сотрудники журнала — на-все-руки-литератор Майя Галина, критики Алиса Ганиева и Сергей Беляков (Екатеринбург), прозаик и эссеист Александр Мелихов (Санкт-Петербург) — и постоянный донатор премии банкир Александр Лебедев. Ведают, но не скажут. И правильно — во всяком премиальном сюжете должна быть тайна. Иначе — уж совсем тоска.

Что ж, сезон на сезон не приходится. Бывали «казаковки» конфликтнее, бывали — неожиданнее, бывали и скучнее. В январе 2010 года премия должна будет вручаться в десятый раз. (Постучал по деревяшке, дунул и плюнул, чтоб не сглазить.) Думаю, стоило бы свести шестьдесят рассказов, составлявших шорт-листы, под одной обложкой. Во-первых, среди них были действительно незаурядные, по сей день отлично помнящиеся вещи. Во-вторых же, такая книга позволит увидеть, что происходило с русским рассказом на протяжении уходящего десятилетия. Разумеется, в версии основавшего премию «Нового мира», который тоже все эти годы эволюционировал.

Андрей Немзер

26/01/08

Иван Петрович снова с нами

Названы лучшие повести 2008 года

Премия за лучшую повесть, носящая имя Ивана Петровича Белкина, была основана в конце 2001 года журналом «Знамя» и издательством «Эксмо». Механизм ее функционирования подчинялся великому принципу Остапа Бендера: Бензин — ваш, идеи — наши. Бензина (денежной составляющей) «Эксмо» хватило на четыре года, за которые лавры Белкина были присуждены Сергею Бабаяну («Без возврата» — 2001), Марине Вишневецкой («А. К. С. Опыт любви» — 2002), Валерию Попову («Третье дыхание» — 2003) и Владиславу Отрошенко («Дело об инженерском городе» — 2004). Потом бензин иссяк, и три года мы не знали, кто же первенствует в когорте русских повествователей. Печальное положение ныне исправлено Фондом первого Президента России Б. Н. Ельцина, взявшим на себя «генеральную поддержку» премии. Так Иван Петрович Белкин еще раз доказал, что он не столько покойный, сколько бессмертный.

Одновременно с премией Белкина погибла премия имени Аполлона Григорьева. Приговор был подписан даже раньше, но два года сообщество литературных экспертов (Академия русской современной словесности), лишенное спонсорских средств, вручало свои символические — безденежные — награды («фантики», по добродушному слову прекрасного — кроме шуток — поэта). Вопрос о том, почему воскресла премия Белкина, неотделим от другого — почему не случилось возрождение «григорьевки». Ответ прост: потому что у придумавшей премию Белкина, бывшей (и остающейся) ее неизменным координатором Натальи Ивановой есть энергия, любовь к своему детищу и желание продолжать дело (на благо и во славу не только журнала «Знамя», где работает Иванова, но и русской прозы, ее авторов и читателей), АРСС же оказался безвольным фантомом, а не задуманным некогда содружеством литературных критиков (сколь бы теплыми ни были отношения отдельных членов усопшей Академии). Судьба «григорьевки» объясняет, каково положение литературной критики сегодня (а также — вчера и позавчера.). Ее в грош не ставят писатели, которых пигмеи не в состоянии оценить по заслугам (дать каждому по премии — и побольше, написать каждому дифирамб — и попышнее). Достойный прозаик (кстати, много чем обязанный критикам) сетует, что при толковании его сочинений никто не подымается до тех интеллектуальных высот, на которые взлетали интерпретаторы Томаса Манна. Автор велеречивых, томительно однообразных, пересыпанных бородатыми анекдотами и копеечными «ученостями» эссеев (они же — повести и рассказы), в присутствии как собратьев по цеху, так и представителей клятого зоилова племени восклицает с пафосом Фомы Опискина: «Да какая теперь критика! Нет у нас Белинского!» (Оно и правда — Белинского на вас нет!) Сноровистый поставщик «остреньких», но идеально соответствующих «своеобразию текущего момента» романов (жизнеподобные персонажи, альковные красоты, комсомольская задоринка) вальяжно информирует: «Мою прозу интерпретируют не какие-то групповые критики, а настоящие литературоведы, доктора наук». (Тоже правда. «Полезных» докторов всегда хватало и сейчас с избытком.) Но того занимательнее (и показательнее), что сами критики не уважают собственный цех, не умеют находить общего языка (история «григорьевки» в изрядной мере была историей борьбы самолюбий) и интересуются личными «проектами» (часто с девизом: Я тоже писатель, да еще какой!), куда больше, чем жизнью литературы. (Для себя — одного из основателей АРСС — исключения не делаю. Денег на возобновление «григорьевки» я, по сути, не искал. И собратьев к подвигам не звал.) Вовсе не случайно, что при нашем наградном разнотравье премии для литературных критиков (если не считать «журнальных») нет как нет. (Замечу: это сюжет специфически литераторский, а не коллег, пишущих о театре, кинематографе, визуальных искусствах…) Между прочим, скорректировать ситуацию пытались как раз «белкинцы». Их жюри вручало дипломы «Станционный смотритель» критикам, объемно характеризовавшим сюжет «повесть года» (дипломы получили, в частности, Тимур Кибиров — в 2003 году работавший на радио «Культура», и Инна Булкина).