АНДРЕЙ НЕМЗЕР

НЕМЗЕРЕСКИ. 2009 год

Год Гоголя

Меньше трех месяцев отделяет нас от 1 апреля, дня двухсотлетия Гоголя, как-то отмечать который точно придется. Что ж, нам не привыкать. Пройдет должное количество полуученых-полуконцертных заседаний, литературные музеи и библиотеки откроют выставки, в нескольких театрах подготовят премьеры, а по телевизору прокрутят множество старых экранизаций (хотя бы на канале «Культура»). Может, Бортко съемки «Тараса Бульбы» закончит. Будут произнесены все надлежащие и предсказуемые речи. О патриотизме и нерушимой дружбе славянских народов (с соответствующими моменту ламентациями по поводу многолетнего российско-украинского политического противостояния). О крупнейшем религиозном мыслителе и учителе жизни («Ревизор» и «Мертвые души», не говоря о предшествующих им побасенках, окажутся лишь ступенями на пути к «Выбранным местам из переписки с друзьями»). О «смехе сквозь слезы» (куда без него!). О пушкинском благословении и верности пушкинским заветам (Пушкин ведь, если посмотреть через отлаженные окуляры, ни чем от Гоголя не отличается и, кабы не агент мировой закулисы Дантес, стал бы соавтором «Выбранных мест…»; раньше оба числились почти революционными демократами, теперь — почти оптинские старцы). О нигилисте и русофобе Белинском, затравившем нашего классика (в предсмертном частном письме). О злокозненном Мережковском, тщетно клеветавшем на верного сына церкви (это ж надо такое придумать: «Гоголь и черт»!). О Розанове, который рассуждал о Гоголе соблазнительно, но дорог нам вовсе не этим. О гоголевской шинели, из которой кто только не вышел — хоть Помяловский, хоть Сологуб, хоть Шолохов, хоть Набоков. О том, что Гоголь был стопроцентным выдумщиком и мистификатором, никакой жизни не знал и знать не хотел, людьми не интересовался и всю дорогу ставил экстравагантные художнические опыты, если и уступающие, то самую малость творениям Кафки, Джойса, Борхеса, Стивена Кинга и Владимира Сорокина…

Ну и непременно сказано будет, что стыдно Москве обходиться без гоголевского музея, что тяжба о доме, в котором великий писатель умер, достойна его пера, что прекрасный памятник работы Андреева надлежит вернуть на его законное место на Пречистенском (Гоголевском) бульваре, а статую бодрого предшественника социалистического реализма, изваянную по велению советского правительства, — убрать куда-нибудь подальше. Это благородное (кто бы спорил) колебание воздуха время от времени случается и в будни — как же без таких скорбных призывов-укоров справлять торжество?

Вовсе не исключено, что на многочисленных конференциях прозвучат и осмысленные доклады, что появятся хорошие статьи и книги (вышел же в году предъюбилейном весьма полезный том «Гоголь в русской критике» — о нем см. «Время новостей» от 30 октября 2008), что академическое собрание сочинений и писем из двухтомного (каким оно сейчас является) станет трех- или даже (страшно вымолвить!) четырехтомным. Работа над этим (по проекту – двадцатитрехтомным) изданием началась в конце 80-х, когда фактически одновременно исчезли полицейско-идеологический контроль и финансирование академической гуманитарной науки. Первый том (юношеские опыты и «Вечера на хуторе близ Диканьки») увидел свет в 2001 году, четвертый («Ревизор» с сопутствующими текстами) – в 2003-м. Я не на луне два последних десятилетия обретался и про «объективные обстоятельства» знаю не понаслышке. И о том, что текстология и комментарии — дело трудоемкое, а потому требующее времени, тоже информирован. Но при искренней симпатии и глубоком сочувствии к коллегам, действительно делающим Собрание, нет-нет да задумаешься: сколько же лет будет оно осуществляться при заданном темпе? К трехсотлетию-то поспеет? Впрочем, вспомнив, какой образцово показательной халтурой отметили юбилей Тютчева (его Собрание сколь «полно», столь и «академично»), тут же начинаешь стыдиться своей желчности. Как ни ерничай, а «Вечера…» и «Ревизор» изданы превосходно. И монография главного редактора Собрания Ю. В. Манна «Гоголь. Труды и дни: 1809 – 1945» (2004) — работа по-настоящему фундаментальная и заслуживающая глубокой признательности. Тем с большим интересом ждешь заключительную часть этой летописи — тщательно учитывающей достижения предшественников, богатой конкретными наблюдениями и не упускающей из виду общую логику судьбы художника.

Так вот и мечешься меж закоренелым скепсисом и минутными обольщениями. Нормальное вообще-то состояние российского гуманитария с незабытым и неизбывным советским опытом. Тихо, почти незаметно подступающее гоголевское двухсотлетие будет в сути своей ровно таким же, как раздражающе многошумное пушкинское. Антураж, конечно, будет иным. Он уже поменялся. В 1999 году мутило от помпезности, навязчивости и нуворишеских обертонов праздника, двинувшегося на публику задолго до 6 июня. И все же какие-то «доводы за» тогда у меня находились; во всяком случае — очень хотелось их найти. Сейчас кажется, что о гоголевской годовщине (и самом писателе) помнят одни только гоголеведы разных мастей — высокопрофессиональные филологи, пламенные фанатики, мастера сорвать куш и распустить хвост по всякому поводу, скромные любители, не устающие изобретать велосипеды… Не многим, однако, веселее, чем десять лет назад. Пожалуй, грустнее. Может, потому что многое с тех пор изменилось. А может, потому что Гоголь — если отбросить фальшиво настроенные оптические приборы — совсем не похож на Пушкина.

Андрей Немзер

13/01/09

Дело хозяйское

Любимые авторы «Знамени» стали лауреатами и кавалерами

Как обычно под Старый новый год, как обычно в Овальном зале Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М. И. Рудомино, журнал «Знамя» вручал премии за лучшие публикации отшумевшего сезона. В семнадцатый раз. Впрочем, кто его знает: в позднесоветскую эпоху любимых авторов поощряли весьма многие журналы; возможно, обычай этот существовал и в старом — «кожевниковском» — «Знамени». Но даже если дело обстояло так, награждение по итогам 1992 года оказалось значимым событием, ибо положило начало не столько премиальной, сколько праздничной традиции. Из году в год главный редактор «Знамени» Сергей Чупринин напоминает, как худо было с гонорарами в начале 90-х (кстати, и сейчас они, деликатно выражаясь, скромны) и как редакция мечтала их чуть-чуть увеличить — хотя бы для нескольких избранников. Наверно, этот фактор был по-своему важен, но, вспоминая те баснословные года и атмосферу первых премиальных церемоний, дерзну на «дополнительную» версию: «знаменцам» хотелось праздника. Одна история — энное количество купюр (на которое тоже не шибко разгуляешься) и информация на задней обложке журнала, совсем другое — литераторское сборище, где сперва ритмично чередуются занудные и блестящие, прочувствованные и «капустнические», короткие и — чего греха таить — томительно длинные речи наградодателей и наградополучателей, а потом толпа более-менее знакомых людей (незнакомые — познакомятся) движется к небогатому (но и не скаредному!) столу и предается размеренным салонным радостям. В последнее время, когда новогодне-рождественские каникулы словно бы останавливают жизнь, «знаменская» вечеринка приросла дополнительным смыслом — она сигнализирует о завершении «елочной» декады и возврате на круги своя. Ничего, — вздыхает Вова, — На уроке отдохнем…

Но напоследок повеселимся. Признаем, что дата церемонии была угадана счастливо. Вослед «Знамени» премиально-итоговые торжества стали проводить и другие журналы, иногда — впечатляюще удачно, иногда — скучновато, но традиционность ритуала (пожалуй, больше, чем память о «первенстве») придает «знаменским» посиделкам особый шарм. Вне зависимости от того, кого сочли должным на сей раз наградить редакция и ее друзья.

Первоначально премиальных номинаций было довольно много (больше десятка — и все с замысловатыми названиями), с течением времени некоторые спонсоры изменяли пленительной привычке, а потому число наград скукоживалось (впрочем, иногда и расширялось). Два партнера, однако, сохранили верность премиальному сюжету по сей день. Это Иностранка, ласково принимающая «знаменский» круг на своей жилплощади и вручающая премию «Глобус» за произведения, способствующие сближению народов и культур (в этом году отмечена повесть Марии Рыбаковой «Острый нож для мягкого сердца» — № 4), и Совет по внешней и оборонной политике, ныне увенчавший лавром Руслана Киреева за книгу «Пятьдесят лет в раю» (фрагменты ее печатались в журнале на протяжении трех лет; последний — № 3). Еще одна «сторонняя» премия была в свою пору учреждена Аугусто и Миртой Лопес-Кларос, потом она на несколько лет растаяла, а теперь возродилась, дабы достаться Владимиру Шарову за роман «Будьте как дети».

Три остальных премии собственно «знаменские». Одна — за дебют в журнале — пришла к прозаику Всеволоду Бенигсену, автору романа «ГенАцид» (№ 7). Другой — некогда именовавшейся «за артистизм» — удостоили поэтический цикл Елены Фанайловой «Балтийский дневник» (№ 7) и ее переводы стихов Сергея Жадана (№ 9). Третью — для несчастных критиков, которые, как известно, не только всех литераторов обижают, но и всеми литераторами постоянно обижаемы и поругаемы — снискала Анна Кузнецова за статью «Три взгляда на русскую литературу из 2008 года» (№ 3) и ежемесячную рубрику «Ни дня без книги», украшавшую журнал пять лет, но почему-то отсутствующую в свежей — январской — книжке «Знамени», которой — опять-таки традиционно — наградили всех, кто провел канун Старого нового года в Овальном зале.

Обсуждать награды было бы и бестактно, и нелепо. Они суть знаки литературной политики журнала. Политику эту (как и политику любой культурной институции), разумеется, можно вежливо порицать, отчаянно бранить и упоенно высмеивать. Но, во-первых, разумнее вести разговор о ее сути, а не об эмблемах (и все-таки не сразу после праздника). А во-вторых, как ни оценивай «знаменскую» стратегию, во внятности и последовательности позиции редакции не откажешь. В «Знамени» ведают, что творят. И если кто-то (да хоть бы и я) расставляет приоритеты иначе, то с чего бы журналу на чужие вкусы ориентироваться? Раздавая слонов (фирменные медальоны с собачкой), журнал может (и должен) руководствоваться только одним принципом: Кого люблю — того дарю. А кого не люблю, того пусть улещивают и ублажают в других пространствах.

По-разному относясь к премированным работам, не могу не признать: все это приметные литературные факты. И авторы их — реальные, а не мнимые персонажи играющегося сегодня акта истории русской литературы.

Шестью наградами дело, однако, не исчерпалось. Журнал преподнес гостям церемонии сюрприз — было объявлено об учреждении ордена Знамени. Его первыми кавалерами стали не нуждающиеся в представлениях Леонид Зорин (в минувшем году «Знаменем» опубликованы его маленькие романы «Прощальный монолог» и «Глас народа», год новый открылся зоринским бенефисом — повесть «Юдифь», стихи из дневников и «Торжественная комедия») и Владимир Маканин (ставший яблоком литераторского раздора и увенчанной главной премией «Большой книги» роман «Асан» — далеко не первая маканинская публикация в «Знамени»). Это решение мне кажется бесспорным. Не уверен, впрочем, что так же отнесусь к оглашению имен следующих кавалеров, которое — если ничего не стрясется — произойдет ровно через год. Через год, в который журнал вошел с на редкость насыщенной и увлекательной первой книжкой, среди авторов которой Инна Лиснянская, Олеся Николаева, Сергей Гандлевский, Тимур Кибиров, Денис Драгунский, Александр Агеев (1956–2008)… Но это уже другая история

Андрей Немзер

15/01/09

Год Обломова

Он стал частью нашей жизни полтора века назад, когда читатели «Отечественных записок» увидели в январской книжке журнала простой романный зачин: «В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов». Три месяца — публикация неспешно тянулась до апреля — судьба этого привлекательного и загадочного человека «с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица» занимала всю просвещенную Россию. И не перестала тревожить потом, когда повествователь сообщил, что тело Обломова покоится неподалеку от его последнего земного пристанища на Выборгской стороне, рассказал о том, что приключилось с дорогими Илье Ильичу людьми, и увенчал дело диалогом, где каждый ответ таил новый вопрос.

«Что с ним сталось?» — спрашивает Штольца полный литератор «с апатическим лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами», услышав имя Обломова в разговоре своего спутника с опустившимся Захаром. «— Погиб, пропал ни за что <…> А был не глупее других, душа чиста и ясна, как стекло; благороден, нежен, и — пропал! — Отчего же? Какая причина? — Причина… какая причина! Обломовщина! — сказал Штольц. — Обломовщина! — с недоумением повторил литератор. — Что это такое? — Сейчас расскажу <…> А ты запиши: может кому-нибудь пригодится.

И он рассказал ему, что здесь написано». Заодно ответив на вопрос литератора, предшествовавший беседе Штольца с Захаром — «откуда нищие берутся?»

Вопрос о нищих и вопрос об обломовщине тождественны. Хоть сто пятьдесят лет назад, когда Добролюбов справедливо негодовал на крепостное право, хоть сейчас, после многих перемен социально-политических декораций. Нищие на каждом шагу, Илья Ильич покойно себе лежит (на продавленном диване в доставшейся от родителей обшарпанной «двушке», на раскладушке в общаге, на лавочке в парке, на нарах, в могиле), Агафья Матвеевна, Ольга и Штольц в глубокой печали, бедолага Алексеев (помните такого — совершенно «никакого» — вечного гостя Обломова?) смущенно молчит, дорвавшиеся до останков прежней роскоши братец с Тарантьевым глумливо потирают руки, а русский литератор (с неизменно сонными глазами) безнадежно произносит слово, значение которого так и не прояснилось — обломовщина…