— А что будет в сам день 3 августа?

— Утром семья и близкие друзья соберутся в храме на поминальную литургию. В полдень на могиле в Донском монастыре будет отслужена панихида. После этого все сойдутся на поминки в Доме Русского Зарубежья, который теперь носит имя Солженицына. Там каждый, кто захочет помянуть его словом, сможет это сделать. Дом Русского Зарубежья был близок Александру Исаевичу; сразу по нашему возвращению в Россию Солженицын передал Библиотеке Русского Зарубежья (Дома тогда еще не было) более семисот рукописей свидетелей революции, гражданской войны, Второй мировой войны. Рукописи эти, ведя огромную переписку со стариками-изгнанниками, он собирал все годы, пока мы были оторваны от России. Рукописи уже давно аннотированы и выдаются в читальном зале, а переписку с этими мемуаристами и другими старшими эмигрантами я пока еще в Дом русского зарубежья не передала, но это, конечно, будет сделано.

— Ваша состоявшаяся 28 июля встреча с председателем правительства РФ была, видимо, связана с приближающейся годовщиной. Хотелось бы подробнее узнать, о чем шел разговор?

— Да, так и есть. Владимир Владимирович пригласил меня именно в преддверье 3 августа. Формат беседы заранее определен не был. Но две встречи Путина с Александром Исаевичем (я была их свидетелем) убедили меня, что общаться с Владимиром Владимировичем просто. Я чувствовала себя свободно и решила, что, если время позволит, поговорю о том, что сейчас волнует. И что было важно для Солженицына. А он считал крайне важным, чтобы новые поколения (и сегодняшнее, и те, что еще придут) знали и понимали наше недавнее прошлое. То страшное прошлое, постижению которого Александр Исаевич посвятил всю свою жизнь. (А около него — и я.) Меня тут многие последние тенденции встревожили. Инициативы, однако, проявлять не пришлось. Владимир Владимирович сразу заговорил об изучении наследия Солженицына. Вспомнил, что в школах проходят «Один день Ивана Денисовича» и «Матрёнин двор», а в гуманитарно профилированных и «Архипелаг ГУЛАГ»; спросил, что я об этом думаю. Я сказала, что как раз для юных читателей в России было бы целесообразно выпустить «конденсированную» однотомную версию «Архипелага…» — как это четверть века назад было сделано в США, а затем и во многих других западных странах.

— А что это за версия? Ее готовил сам Солженицын?

— Совсем нет. Александр Исаевич вначале этого очень не хотел. Поставил вопрос о «сжатом» издании «Архипелага…» американский профессор Эдвард Эриксон, когда ясно понял, что его студенты не в силах прочесть все три тома «опыта художественного исследования». Получалось, что либо они не прочтут ничего вовсе, либо будут судить о книге по небрежным, неведомо кем подготовленным пересказам и дайджестам. Эриксон просил разрешения составить однотомную версию и прислать ее на «авторизацию». Александр Исаевич долго колебался, советовался со мной и нашими сыновьями (тогда они учились в американской школе) и не без труда и печали согласился. Эриксон прислал английское издание «Архипелага…», где были отмечены фрагменты будущей сокращенной версии. Наш старший сын Ермолай перенес его разметку в русское издание, чтобы отцу было проще работать. Солженицын внимательно предложенный вариант изучил, сделал замечания и в итоге дал добро. Книга потом выходила на многих языках и явно себя оправдала. Мы тогда свысока судили об американских студентах: мол, где им прочесть полный «Архипелаг» — увы, оказавшись в новой российской реальности, мы поняли, что и наши не далеко уехали… Вот тогда я стала зудеть, что сокращенный вариант нужен и по-русски. Александр Исаевич вновь (как и при обращении Эриксона) не хотел этого делать сам, говорил: «— Ты пойми, ведь это как отцу резать собственного ребенка. Не мо-гу». Потом согласился — ну, факт жизни, что сделаешь… Может кому-нибудь это поможет… И поручил мне. А я легко обещала. Решила, что при первом свободном времени механически перенесу сделанное Эриксоном в русский текст, вот и будет русская версия. Но когда я полтора года назад впервые внимательно посмотрела работу Эриксона, то как наскочила — так и отскочила. Я поняла, что калька тут невозможна. Нашим ребятам и американцам понятно разное. И объяснять надо разное. И акценты расставлять иначе. Так что эту работу придется делать заново, вглядываясь в наше юношество. Ну, сделаю — хотя сейчас мечусь между томами Собрания. А «сжатием» «Архипелага…» нельзя заниматься урывками. Некоторые мои друзья считают, что стоит просто выбрать наиболее сильные фрагменты — они и будут взрывать душу. Александр Исаевич этого не хотел. Ему (и мне) важно сохранить строение, архитектуру «Архипелага…», передать дух «целого».

В свое время Марви Чомски, режиссер, поставивший сериал «Холокост», очень хотел снять «Архипелаг…». Но в основе его картины должна была лежать лишь одна глава — «Белый котенок», новелла о побеге Георгия Тэнно. Александр Исаевич не согласился — именно потому, что такое решение разрушало целое книги. Да и сама история трагического рывка на волю вне общего контекста «Архипелага…» приобрела бы иной смысл. Потом Солженицын говорил, что, может быть, зря отказался: фильм знаменитого и сильного режиссера конечно завоевал бы популярность, название — «Архипелаг ГУЛАГ» — еще раз привлекло бы внимание и к книге, и к стоящей за ней исторической реальности… Но это был бы не «Архипелаг ГУЛАГ». И я думаю, что Александр Исаевич решил тогда верно, а сетовал позднее только потому, что от всего устал.

— Вернемся к вашей беседе с Путиным. Вы рассказали ему о замысле однотомного «Архипелага…»

— И тут же добавила, что и такую книгу не стоит, мне кажется, вводить в обязательную программу. Просто не реалистично. Не говоря уж о том, что всякая обязаловка и принуждение, когда речь идет о большой и душевно трудной книге, может не приблизить, а отдалить от поставленной цели. И на Западе, и здесь (удивительно — но примерно в одинаковой пропорции) я сталкивалась с немалым числом людей, которые просто не хотят себя огорчать, не хотят читать, знать и думать о страшном. Естественно, что у них большей частью и дети такие же. И тут, навязывая «страшное», ничего не добьешься. Да и не нужно наше трагическое прошлое силком вливать в глотку каждому. Равнодушные люди все равно ничему и никогда не послужат закваской. И потом, программа не резиновая — если что-то в нее вводить, другое придется урезать. И что хорошего, если урезанным окажется Некрасов или Чехов? Конечно, само явление (мощно представленное в книге «Архипелаг ГУЛАГ») должно непременно войти в сознание становящегося человека. В курсе литературы, в курсе ли истории, этому надо уделить два-три урока, готовясь к которым, школьник, разумеется, будет обязан какие-то небольшие — но обжигающие, затрагивающие душу — фрагменты прочесть. Кто захочет — пойдет дальше. А всю книгу разумно включить в список рекомендованной литературы (однотомный «Архипелаг…» прочесть будет легче, но он еще должен появиться на свет). А там, как со всеми рекомендационными списками… Но если не рекомендовать, то шансов на то, что «Архипелаг…» прочтут как должно, будет еще меньше. Подчеркну, что речь идет именно о средней школе. Тем русским студентам, что после школы избрали гуманитарные дисциплины, читать Солженицына, конечно, надо гораздо больше. И «Архипелаг…» отнюдь не в сокращенной версии. Но это другой сюжет.

— В вашей беседе с Путиным школьная проблематика заняла важное место?

— Да. Я считаю, что школа необыкновенно важна — о том и говорила. В сегодняшней жизни восемьдесят процентов людей (и на Западе, и в России) после школы не читают ни высокую художественную литературу, ни серьезные книги по истории. Что получат в школе — с тем и будут жить. В этой связи я не могла не сказать об известном школьном учебнике новейшей истории. Нелепо, с одной стороны, изучать в школе «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, а с другой — объяснять детям, что Сталин был эффективным менеджером и, не отрицая репрессий, говорить об их неизбежности и обоснованности («рациональные причины использования насилия») при мощном модернизационном рывке. Тут Путин искренне возмутился. И произнес три четкие фразы. Массовые репрессии не могут быть оправданы ничем. (Последнее слово голосом выделил.) Абсолютно неприемлемо, говоря о прошлом, преуменьшать число жертв. И — нельзя допустить их забвения. Я спросила, можно ли обнародовать эти слова? Он ответил: «Разумеется. Я и сам бы все это озвучил, но мне таких вопросов не задают».

— А еще какие темы возникали в вашей беседе?

— Ряд тем. В частности — говорили о состоянии фундаментальной науки и положении ученых. И Александр Исаевич, и я по образованию математики, у нас много друзей среди математиков и физиков, мы всегда болели этими проблемами.

— Как вы думаете, почему председатель правительства вас пригласил к себе?

— Он сказал, что встречи с Александром Исаевичем оставили у него теплое и светлое воспоминание. Думаю, что, приглашая меня, он хотел почтить память Солженицына. А это естественно было сделать в канун памятного дня.

03.08.09

Все у нас получится

Евгения Пастернак и Андрей Жвалевский сочинили правдивую сказку для детей и взрослых

Герои новой, выпущенной издательством «Время», книги Евгении Пастернак и Андрея Жвалевского — подростки, только-только выскочившие из детства, пятиклассники, одиннадцатилетние. Живут они в одном городе (белорусском райцентре), но половина персонажей — в 1980-м году, другая — в 2018-м. Герои главные неведомым и оставшимся необъясненным чудом совершают временную рокировку: пионер (председатель совета отряда) Витя попадает в будущее, носительница ника «Синичка» (по-человечески — девочка Оля) — в прошлое.

Про 1980-й год я знаю довольно много, ибо был тогда не учеником пятого класса, а аспирантом первого года обучения, начинающим историком литературы, каковому самой сутью избранного рода деятельности предписано фиксировать и анализировать символические приметы времени, открывать в примелькавшейся обыденности организующие ее смыслы. Да и мудрено было их не заметить (впрочем, мудрецов хватало) при далеком, но явственном гуле афганской войны и разлюли-малиновом звоне отторгнутой миром, но оттого особенно кичливой и «продвинутой» Олимпиады (то ли Леонидовны — по Брежневу, то ли Медведевны — по пухленькому сентиментальному символу), обильно спрыснутой вообще-то чуждой нам (но уже совершенно необходимой!) фантой и прикормленной нарезкой финского сервелата. В эту «прекрасную эпоху» (она же «золотая осень» переразвитого социализма) мне, человеку в общем никак не ущемленному, одаренному правом заниматься любимым делом (при «копеечных» выплатах кесарю, вроде балабольства на экзаменах по социально-экономическим дисциплинам, присутствия на ленивых пятиминутках ненависти и ссылок на корифеев всесильного учения в «официальных» опусах — только в диссертации и пришлось основоположника коммунистической партии и советского государства единожды процитировать) и зарабатывать приличные деньги (не разгрузкой вагонов и не фарцовкой, а нелегальным преподаванием, именовавшимся репетиторством), жительствовавшему в самом сытом городе великой голодной державы, — мне было тошно. Вернее — очень тошно.

Про 2018-й год я не знаю ровным счетом ничего. Как, впрочем, и Пастернак с Жвалевским, рисующие близкое будущее «увеличенным» аналогом данного нам в ощущении настоящего: машин еще больше, краски еще ярче, магазины еще огромнее, компьютеры (и прочая «умная» техника) еще агрессивнее, виртуальность еще «реальнее». Если в рассказе о временах минувших соавторы целенаправленно работают с политическими мотивами («советчина» — мотор интриги, которая едва не сломала судьбу умному, честному и доброму мальчику), то, заглядывая на десять лет вперед, они будущее государственное устройство и общественные тенденции игнорируют вовсе. Ни воскресшим тоталитаризмом, ни «латиноамериканизацией», ни ярым антагонизмом зажравшихся богатых и опущенных бедных, ни типовыми (проклятыми) вопросами сегодняшнего уклада в их 2018 году и не пахнет. Предполагается, что «в общем и целом» там все в порядке. Без модных антиутопических затей. Вот только наши (не чьи-нибудь!) недавние новорожденные, нынешние младенцы, одиннадцатилетки 2018 года вовсе разучились читать и разговаривать, общаться, играть, веселиться, огорчаться в «реале», а не в «виртуале», говоря грубее и честнее — чувствовать и думать. Но ровно эта тенденция кажется мне едва ли не самой опасной в том мире, который мы сейчас (не первый уж год) то ли сознательно, то ли по безответственной дури строим (или позволяем строить мерзавцам и дуракам). Ровно от этого (хотя, конечно, не только) тошно жить в нашем сегодня. Вернее — очень тошно.

Странная вещь, непонятная вещь… 1980 год мне отвратителен (мягко сказано), от 2018-го (накачавшего фальшивую мускулатуру 2008-го) нос ворочу, а книга, которая называется «Время всегда хорошее», нравится. Вернее — очень нравится.

Только ли потому, что заглавное речение произносит самый мудрый и добрый персонаж истории Пастернак и Жвалевского? Мальчика исключили из пионеров за то, что он не стал публично клеймить свою бабушку, которая якобы завлекала детишек «в сети религиозного дурмана». (Баба Люба испекла кулич, Женя, не спросясь, принес его в школу и угостил одноклассников.) Эта самая бабушка и объясняет внуку и девочке, которая — единственная в классе — заступилась за ее внука (для Оли-Синички, гостьи из будущего, о чем, впрочем, никто не знает, это было не подвигом, а естественным шагом), что выпавшее им время — совсем не плохое. Хотя детишкам в этот момент ой как худо. Оля сумела привести пионерскую стайку к доброте и здравомыслию, но грянул гром из высокой тучи. И еще какой! Детишки ведь полюбили друг друга. (Да, бывает такое и в одиннадцать лет; и, быть может, имеет большее право именоваться любовью, чем то, что ею часто зовут.) А их не только из организации имени людоеда выкинули (шут бы с ней), рассорили с запуганными начальством (и есть чего бояться!) родителями, но и разлучить хотят. А баба Люба свое: про то, как тяжко после войны было, а жили. «И, между прочим, радовались <…> Потому что война кончилась. Потому что не стреляли, не бомбили». (О том, что делала Люба — тогда отнюдь не бабушка и даже еще не мама — в пору войны, читатель тоже узнает. Но позже. И не от бабы Любы.)