Думаю, тут виной тому не только синдром «обратного общего места». (Бенкендорфа долго аттестовали злодеем, следственно теперь должно представить его в лучшем виде.) Не менее пагубна «монологическая» стратегия, присущая большинству наших жизнеописаний. (Равно — книг, посвященных творчеству того или иного художника, ученого, мыслителя, исследований чьей-либо практической — военной, дипломатической, административной, экономической — деятельности.) Имеется «герой» и энное количество статистов, лучшие из коих «герою» споспешествуют, прочие — вредят. Но так не бывает! Каждый из нас решает свою жизненную задачу (полное подчинение другому — случай особый), проходит свой путь. Взаимодействие разных воль строит земную историю. В частности, политическую.

Чтобы понять, кем был Бенкендорф в николаевскую эру, надо задаться вопросом о том, как складывались (и менялись) его отношения с другими крупными фигурантами этого царствования — государем, императорской фамилией, влиятельными политиками и военными (Сперанский, А. Н. Голицын, Дибич, Чернышев, Л. А. Перовский, Блудов, Паскевич, Киселев, Уваров, Нессельроде, А. Ф. Орлов… — называю первые пришедшие в голову имена), придворными, иностранными дипломатами, подчиненными по Третьему отделению (фон Фок, Дубельт, Мордвинов), литераторами и журналистами (Жуковский, Пушкин, Греч, Булгарин, Полевой…). Да и о том, чем кончилась (через несколько лет после смерти Бенкендорфа) эпоха его государя, тоже задуматься необходимо. Проделав две эти операции, есть смысл садиться за компьютер. Если повезет, получится серьезное — и весьма потребное — исследование.

А из первой (дониколаевской) части книги Олейникова можно прямо сейчас без особого труда соорудить сценарий. И снять роскошный сериал. Если, конечно, найдутся немалые деньги на командировки (Сибирь, Кавказ, Германия, Франция, Голландия), костюмы и декорации.

Андрей Немзер

06/07/09

Последний волшебник

Скончался Василий Аксенов

Василий Павлович Аксенов прожил без малого семьдесят семь лет. Последние полтора года (с января 2008-го) он пребывал буквально на грани бытия, но, и утратив сознание, словно бы не хотел покинуть страстно и неизменно любимую им нашу грешную и прекрасную землю. Что неудивительно: Аксенов был сверхщедро наделен даром искренней и свободной любви к тому единственному миру, в котором нам выпало жить. Этим даром надиктованы и пропитаны все без исключения книги Аксенова, этот дар позволил ему уже в ранних сочинениях расковать и расколдовать примороженный городской русский язык, запечатлеть великое множество ярких и трогательных лиц, вселить в души своих читателей доверие к свободе, уважение к самим себе и надежду на счастье.

Не понаслышке зная, что такое беда, мальчишкой лишившись отправленных в застенки родителей, попав после детдомовских мытарств в Магадан, где отбывала послелагерную ссылку его мать Евгения Семеновна Гинзбург (в будущем — автор одной из самых страшных и душевно высоких мемуарных книг о сталинских тюрьме и каторге), Аксенов никогда не признавал «законных прав» зла и никогда не смешивал его с добром. Ранние вещи Аксенова, вроде «Звездного билета» (1961) или «Апельсинов из Марокко» (1963) кому-то теперь могут казаться наивными и слишком крепко сцепленными с эпохой оттепели, но отказать им в благородстве, свободолюбии и веселом мужестве позволит себе лишь тот, кто все эти понятия — безотносительно к Аксенову — почитает химерами и выдумками.

А Аксенов любил выдумывать, претворять обыденность в сказку, вести за синей птицей, дарить симпатичным героям удивительные подарки, громоздить великолепные несуразности, таким образом напоминая читателям о том, что жизнь наша — при всей ее жестокости и глупости — к мраку и страху сводиться не должна, что человек создан свободным и предрасположенным к любви, что мерзавцы, даже если их кругом великое множество, все равно останутся убогим и смешным меньшинством. И подернутые то большей, то меньшей светлой печалью рассказы молодого Аксенова — «Местный хулиган Абрамишвили», «На полпути к Луне», «Маленький кит, лакировщик действительности», даже «Завтраки 43-го года» (где циничный и жестокий «потомок марсиан» уходит от, казалось бы, неизбежного морального возмездия) и «Победа» (где гениальный гроссмейстер формально капитулирует перед нахрапистым хамом и предвидит многочисленные повторения этого курьезного и по-своему закономерного сюжета) — свидетельствуют об аксеновской вере и надежде не меньше, чем его истории с хорошим концом.

«Затоваренная бочкотара», самая удивительная и доподлинно победительная вещь Аксенова, вопреки дурным предчувствиям, то и дело странным образом проскальзывающим в тексте повести и сбивающим изначальный ее мажор, все-таки успела затариться, затюриться, зацвести желтым цветком прямо в «пражскую весну» 1968-го. Осенью того же года танки прошли не по одной только возликовавшей было Чехословакии. Начались те самые смутные, нервные, болезненно хмельные, обескураживающе двусмысленные, но и ставящие перед человеком и художником куда более серьезные, чем прежде, вопросы «поздние шестидесятые — ранние семидесятые», достовернейшим и неотменимым памятником которым стал лучший роман Аксенова — «Ожог». Боль его не проходит и сейчас. Как и любовь-сострадание ко всем Аполинарьевичам (физику, скульптору, врачу, джазмену, литератору), на которых «распятерился» мыкавший горе на Колыме мальчик Толя фон Штейнбок, писатель Василий Аксенов. Предельная искренность здесь сошлась с головокружительной игрой, взыскание неба с рыдающей ненавистью-жалостью к тем, кто корежит людские судьбы либо (что столь же отвратительно, но еще горше) предает свободу, любовь и красоту за надлежащее количество серебренников (рядом с пятью протагонистами-творцами крутятся пять вчерашних друзей, ставших отступниками, в чьих прозваньях так или иначе слышен серебряный звон), трагедия с капустником, хроника текущих событий с творимой легендой, раскаяние в собственном легкомыслии и легковерии с верностью тому лучшему и главному, что всегда жило в Аксенове и влекло к нему самых разных людей.

Рано или поздно об Аксенове будут написаны увесистые и решительно противоречащие друг другу книги — благо, сам Василий Павлович работал с изумляющим азартом и оставался писателем до тех пор, пока не вцепился в него последний недуг. «Остров Крым» (1979) и «Скажи изюм» (1983), «В поисках грустного бэби» (1987) и сочиненный сперва по-английски «Желток яйца» (1989, по-русски — 2002), «Московская сага» (1994), «Новый сладостный стиль» (1998), «Кесарево свечение» (2000), нежданные-негаданные, «осьмнадцативечные» по фактуре и ошеломительно молодые по духу «Вольтерьянцы и вольтерьянки» (2004), «Москва-ква-ква» (2006), «Редкие земли» (2007) — каждый из этих романов даст материал и для солидной диссертации, и для закрученного эссе, и для величального тоста, и для полемического выпада, и для простой читательской радости от «вкусного» и живого сочетания звонких и объемных слов. (Да так, собственно говоря, и происходило, когда они, сперва — с запозданием, потом — своевременно, досягали русской аудитории). А ведь есть еще рассказы, пьесы, стихи. Есть чудесные книги для отроков и отроковиц — «Мой дедушка — памятник» (1970) и «Сундучок, в котором что-то стучит» (1973). Есть статьи, выступления, интервью, в которых неколебимая приверженность свободе сплавлена с горячей и зрячей любовью к России. Есть огромный и радостный, фантастический и совершенно реальный, рождающий счастливый смех и чистые слезы, человечный и упорно зовущий ввысь мир, который выстроил и подарил людям последний виденный нами въяве волшебник — Василий Павлович Аксенов.

Земной ему поклон и светлая память.

Андрей Немзер

07/07/09

Апология Лоханкина

О новом романе Олега Зайончковского

Олег Зайончковский написал роман о писателе, который сочиняет роман. Не трудно догадаться: тот самый, который ныне выдан в свет не неким издательством, выплатившим «исполнителю» аванс и строго требующим от бедолаги соблюдения условий договора, но вполне конкретным могучим концерном («АСТ»; «Астрель»). Хорошо, что тяжеловес книжного рынка приветил незаурядного прозаика. Еще лучше, что Зайончковский сумел представить рукопись в срок (или не слишком прогневал издательство задержкой текста). Вопрос в том, справился ли с аналогичной задачей его герой, рассказчик череды акварельных историй, собранных под заголовком «Счастье возможно. Роман нашего времени»? А если справился, то в жизни своей (которую придумал Зайончковский) или в очередном сне (продукте того же мастера)? Отсюда рукой подать до вопроса самого главного (и, как водится, самого грустного): в каком мире — реальном или виртуальном — справедлив заглавный тезис Зайончковского? Где возможно счастье? Только ли в мечтах, превращающихся в московские сказки, или в той жизни, что существует независимо от автора «романа нового времени» и его героя?

Дело в том, что от писателя (персонажа) ушла жена. Обыкновенная история. Так случилось когда-то с Васисуалием Лоханкиным. Ушла, как водится в романах отнюдь не только «нового времени», к деловому человеку. И хотя писатель наш голодовки не объявляет и пятистопным ямбом не изъясняется, двойники Варвары (взалкавшая комфортной жизни Тамара) и Птибурдукова (бизнесмен Дмитрий Палыч) пекутся о злосчастном русском интеллигенте (Зайончковский часто и без иронии употребляет дискредитированное слово) еще энергичней, чем это происходило на территории «вороньей слободки». Навещают в деревенской родительской развалюхе. («Едут на дачу»). Оставляют ему квартиру, из-за которой когда-то печальная история и завертелась. (Тамара возжелала улучшить жилищные условия; ипотечный кредит невозможно получить, если один из супругов — иждивенец, коим писатель и является; фиктивное расторжение брака и отбытие героя на подмосковную «историческую родину» споспешествуют торжеству Палыча — «Развод по-риелторски».) Отбыв в теплые края, предоставляют свою роскошную жилплощадь. Обеспечивают «литературный заказ» от владельца ресторанно-издательского предприятия «Сырники» («Маринованные орхидеи»). Сватают соседку, увешанную золотом обладательницу роскошной груди, искусствоведческого диплома и незаурядных кулинарных дарований («Кавказская кухня»). Палыч даже на рыбалку вдвоем с писателем отправляется («Ловушка для Гелендвагена»). Словом, герои нового времени изо всех сил стараются, чтобы герой времени ушедшего хлебал счастье столовой ложкой.

А он не то чтобы кочевряжится, но счастливым себя никак почувствовать не может. Равно как вписаться в правильную жизнь. И книгу о глубинной культурной связи словесности и еды для «Сырников» не написал (хотя аванс взял). И на армянскую красавицу глаза не положил (хотя ужин одолел). И вообще…

При этом писатель постоянно то ли фиксирует, то ли обустраивает счастье чужое. Пересказывает (или придумывает) историю провинциальной медички, угодившей в жены к преуспевающему москвичу, начисто лишенному примет новорусского хама («Настенька»). Сводит (для порядка покобенившись — мол, на то моя авторская воля) одиноких соседей по дому, которым прежде не задавалась личная жизнь («Одноклассники» — название дано в кавычках, ибо являет собой отсылку к известному сайту). Дарует новый шанс учительнице английского и ее ученику-десятикласснику, которые в баснословные года любили друг друга и (точно как в стихах Вознесенского) были безжалостно разлучены («Англичанка»). «К счастью, годы, что минули между двумя их встречами, годы, которые унесли их молодость, оставили им и всему человечеству кое-что взамен. Я имею в виду мобильную связь и электронную почту. Теперь Майя Аркадьевна и Славик Кораблин сносятся через Интернет, встречаются украдкой на художественных выставках (где полысевший мальчик увидел сперва портрет училки-возлюбленной, а потом и ее саму, впрочем, при муже-портретисте. — А. Н.), и никто в целом мире не знает про их роман. Вот что на моих глазах случилось на выставке несовременного искусства. А может быть, и не случилось, померещилось».

Может, померещилось. Может, и все остальные счастливые истории двойник Васисуалия Лоханкина придумал себе в утешение. И о том, как раздраженный шумом ремонта, пошел бить морду соседу, а вместо того стал ему помогать («Перфоратор»). И о том, как племянница, покорившая Москву, но терпевшая сплошные неудачи в личной жизни, вышла замуж за шведа, а постоянный спутник писателя, «дворянского» происхождения пес Филипп, обрюхатил далматинку, чем в конце-концов возрадовал сперва бурно негодовавшего владельца «выставочного экземпляра». (Услышав о появлении приплода, писатель острит: «— Будете подавать на алименты? <…> — Ну что вы, какие алименты <…> они такие милые. Вы знаете что… приходите к нам на крестины. С этим вашим… простите, не знаю, как вас обоих зовут» — «Собачья площадка».) И о том, как бывшая жена стала время от времени оставаться на ночь у бывшего мужа. Реальность печальных историй, вроде «Прощания с Замойским» (вдруг умер однокурсник повествователя, обычный — то есть никакой — инженер), почему-то принимаешь сходу. А как что хорошее, так подозреваешь сон (спит наш писатель вдумчиво). Он же «художественный вымысел».

«Или я не знаю, как пишутся и как завершаются книжки? При желании я за десять минут могу сочинить десять финалов. Мне только мешает странный, я бы сказал, неписательский предрассудок. Я, видите ли, полагаю, что хороший финал нельзя сочинить. Хороший финал, он должен наступить сам, естественным путем». Сказочник, раздававший своим персонажам блестящие шарики и тут же над их домодельным убожеством грустно усмехающийся, ждет финала «как спасения, как счастливого пробуждения». Выдумать его нельзя, следовательно, спасения не будет. Только сон.

Но сон проходит, а финал приходит. Бывшая жена сообщает бывшему мужу, что она беременна. От него. Что никак не получалось в дни их совместной (сперва — прекрасной, потом — стертой) жизни. Герои, не замечая московской толпы, присели на метрошной лавочке. Они напоминают «вписанные в интерьер две небольших скульптуры. На станциях побогаче такие фигуры отливают в бронзе, чтобы проходящие мимо могли приложиться к ним на счастье». Значит, возможно. Даже в городе, который не верит слезам, бьет с носка, магнитом тянет, хитро морочит и запросто переваривает всевозможных завоевателей. В суетном, пестром, нашпигованном «одиночествами», кичливом, что ни день теряющем свой облик, но остающемся собой городе, о котором бывший провинциал, «герой старого времени», наследник Васисуалия Лоханкина написал улыбчивую, но сердечную книгу с непридуманным финалом.