Я не генерал Крутицкий, чтобы требовать представления на театре трагедий Сумарокова и Озерова и возносить ломоносовский слог над нынешним. (Хотя не так уж это смешно.) Но ситуацию, в которой мы обретаемся, трудно назвать иначе как абсурдной. Постоянно прирастающий свод роскошных уточнений и интерпретаций не оказывает никакого влияния ни на современную словесность (где «точкой отсчета» для поэтов служат то Есенин, то Хармс, то Бродский; память прозаиков еще мизерабельней), ни на формирование гуманитариев, которым литературу XVIII века читают (в лучшем случае) по довоенным книгам Г. А. Гуковского и предисловиям 1950–60-х годов. А что делать-то? Разве что дилетантски изобретать «что-то свое», на ходу компилируя наблюдения почитаемых коллег. Применяя ту же методу ко всем последующим этапам русской литературы. И уныло констатируя, что студенты твои (или читатели) не знают не только, кто такой Сумароков, но и кто такой — генерал Крутицкий. Это персонаж комедии Островского, название которой все чаще приходит на ум по самым разным поводам (по нашему, в частности) — «На всякого мудреца довольно простоты».

Впрочем, искусно, прилежно и талантливо выстроенное издание од и елегий Сумарокова от наличия трагикомического контекста хуже не становится.

Андрей Немзер

16/06/09

Умер Евгений Сабуров

На 64-м году оборвалась жизнь Евгения Федоровича Сабурова. Несколько лет назад, предваряя свою поэтическую подборку в журнале «Знамя», он рассказал о себе почти исчерпывающе: «Родился в Крыму. Выучился в Москве на математика, но занялся экономикой. Стихи пишу сколько себя помню. Печатался скудно, потому что это дело казалось малоинтересным. Сходил в правительство, когда объявили демократию, попал в самое пекло. Можно сказать, на моих руках СССР развалился. Съездил за границу на родину, поруководил, но вернулся живым. Под нажимом внезапно обрушившегося на меня свободного времени защитил докторскую и выпустил наконец два сборника стихотворений “Пороховой заговор” (1995 г.) и “По краю озера” (2001 г.). Занимаюсь образованием. Думаю, что это возрастное».

Кое-что в этой краткой емкой и ироничной автобиографии стоит расшифровать. До перестройки Сабуров на родине не печатался вовсе, хотя не худшие собратья по цеху высоко ценили его стихи. Отправившись во власть (1991), он был сперва заместителем министра образования РСФСР, а затем вице-премьером и министром экономики в правительстве И. С. Силаева. В родном (оказавшимся заграничным) Крыму был председателем правительства (1993–1994). Образованием он занимался, возглавляя Федеральный институт образования. Наряду со стихами писал прозу и драматургию. Вел колонку в журнале «Неприкосновенный запас». В 2006 году «Новое издательство» выпустило еще одну поэтическую книгу Евгения Сабурова — «Тоже мне новости».

Кажется, наиболее точно о поэзии Сабурова написал Михаил Айзенберг: «Это живое слово, а не мертвое. Определить на формальном уровне, чем одно отличается от другого, очень трудно и требует особой, совершенно неразработанной еще терминологии, а вернее — нового, совсем другого литературоведения. Надежда только на “имеющих уши”. Живое слово невозможно сымитировать, и в этой области любая реальная болезнь плодотворней симуляции.

Неотчужденное слово всегда немного косно, очень уязвимо. Но только то, что родилось беззащитным, лишенным покрова, может расти. Явление, изначально полностью защищенное, не вызревает. Только прозябает в своем панцире.

Поэзия Сабурова панциря лишена совершенно: такая колеблющаяся мыслящая плазма. Такой Солярис. Образ автора теряет четкость, расплывается, множится, как во сне, уже неясно, кто перед тобой».

В одном из интервью Сабуров объяснил, почему ему удается сочетать то, что многим кажется несовместимым: «Поэт пишет стихи; госдеятель принимает решения. То и другое требует конкретности мысли, и противоположен этому разве что мыслительный механизм фундаментального ученого, который работает по преимуществу с абстракциями, стараясь не выразить или изменить ситуацию, как эти двое, а только ее объяснить».

Конкретность поэтической мысли не противоречит той расплывчатости авторского лица, о которой писал Айзенберг.

Не смыкай глаза, красотка, / жизнь еще не умирает, / продолжается полет. / Самолет воздушной лодкой / в море Черное ныряет, вырывается вперед. // Сядем мы, голубка, в кресла / и совместно телевизор / благодарно поглядим. / Умер только дух арфиста, / а душа его воскресла / — Персефона, Эвридика — в глубине забытых зим <…> То ли женщина нам дух переступает / или заступает нам пути, / то ли дух на женской тает / широко раздвоенной груди. // То ли женщина нашла, смолола колос, / а потом его снесла в Аид, / то ли это — не смыкай глаза, красотка, — голос, / только голос над землей моей звенит.

На одном из поэтических сайтов стихотворение это значится «визитной карточкой» Евгения Сабурова.

Андрей Немзер

23/06/09

Памяти Л. С. Осповата

Лев Самойлович Осповат родился в 1922 году. В августе 1941-го ушел на фронт, провоевал до победы. Учился на историческом факультете МГУ, но стал не историком, а писателем — переводчиком и истолкователем испаноязычной словесности. Переводил стихи Пабло Неруда, написал об этом чилийском поэте книгу (1961), составил его четырехтомник (1978–79). Вышедшая в серии «Жизнь замечательных людей» биография Гарсиа Лорки (1965) стала весьма важным литературным и общественным событием. Лорка в ту пору был для просвещенного российского читателя едва ли не самым любимым иностранным поэтом ХХ столетия, почти в той же мере «своим», как его русские собратья-мученики. Поэзией, драматургией, эссеистикой Лорки Л. С. занимался и позднее — им подготовлены наиболее представительные издания наследия великого испанского поэта (1975, 1986). В 1969-м появилась (тоже в «ЖЗЛ») биография мексиканского художника Диего Риверы. Итогом долгой увлеченной и тщательной работы Л. С. стала монография «Новый латиноамериканский роман 50–60-х годов» (1976; написана в соавторстве с женой, Верой Николаевной Кутейщиковой). Не менее важное место в штудиях (и жизни) Л. С. занимал Пушкин; статьи «“Влюбленный бес”. Замысел и его трансформация в творчестве Пушкина 1821–1831 гг.» (1986) и «“Каменный гость” как опыт диалогизации творческого сознания» (1995) стоят внимания не одних профессиональных пушкинистов, но и куда более широкого читательского круга.

Перечень трудов Л. С. лишь слабо намекает на то удивительное обаяние, ту влюбленную верность литературе, то человеческое благородство, что в равной мере присуще его исследовательской прозе и его способу общения, манере говорить и, что не менее важно, слушать собеседника в застолье или докладчика в ученом собрании. К счастью, в позапрошлом году Л. С. опубликовал книгу «Как вспомнилось» — свод мемуарных верлибров, в которых отчетливо слышен его свободный — поэтический — голос. Прошлое (детство-отрочество, военные годы, черный морок последних сталинских лет, «оттепель» и сменившие ее времена) здесь воссоздано с завораживающей точностью, но не только. Дела минувших дней (часто — печальные и страшные) просвечены — и словно расколдованы — мудрым юмором, состраданием к людям, которым выпал ХХ век, непоказной верой в любовь, дружество, совесть, мысль, искусство. Не случайно книга эта не затерялась в сегодняшней колготе, но была приязненно встречена мало в чем схожими читателями и критиками.

Льву Самойловичу вспомнилось многое и разное, но одну очень значимую историю в книге своей он обошел. Она зафиксирована в других — дневниковых и мемуарных — источниках. В мае 1961-го года ближайший друг Л. С. Осповата Лев Зиновьевич Копелев дал ему (одному из очень немногих) рукопись своего друга, с которым он был в заключении. Прочитав, Л. С., кажется (оговариваюсь для корректности, хотя уверен, что все так и было), первым сказал: «Это гениально!» Рукопись называлась «Щ-854». Через несколько месяцев, под заглавьем «Один день одного зэка», она была передана Копелевым в «Новый мир». В ноябрьском номере журнала за 1962 год был напечатан «Один день Ивана Денисовича».

Два с лишком столетия назад Державин написал: В достоинство вменить я смею, / Что знал достоинствы я чтить… Эту гордую, истинно высокую, поэтическую формулу с полным правом можно и должно применить к оставившему нас благородному и благодарному человеку, писателю, рыцарю — Льву Самойловичу Осповату. Светлая ему память.

Андрей Немзер

26/06/09

Сценарий и пустота

Граф Бенкендорф удостоился звания замечательного человека

Подобно самой жизни Александра Христофоровича Бенкендорфа (1782–1844), книга Дмитрия Олейникова о первом российском шефе жандармов распадается на две части. Граница понятна: 14 декабря 1825 года, день восшествия на престол императора Николая I.

Кто такой Бенкендорф до воцарения Николая Павловича? Хороший остзейский дворянин, чье карьерное восхождение во многом обусловлено дружбой его матери с императрицей Марией Федоровной (супругой Павла I). Гвардейский офицер, непрестанно ищущий рискованных приключений. В 1802–04 гг. он сопровождает генерала Е. М. Спренгтпортена в инспекционной поездке (сперва по Сибири — и добирается до полярного круга; потом по югу России — и, определившись волонтером, сражается в Грузии). В 1804–05 командует албанско-греческим легионом на острове Корфу; в 1805–07 воюет с французами. После Тильзита состоит при нашей миссии в Париже (ставшим «дружественной» столицей), где между делом добивается любви первой французской актрисы мадмуазель Жорж (одним из предшественников удачливого бонвивана был сам Наполеон) и организует ее «бегство» в Россию (Наполеон, кажется, скорее обрадовался, чем огорчился; мадмуазель Жорж очаровала Петербург, стать женой своего рыцаря ей, однако, не удалось). При первых раскатах «грозы двенадцатого года» императорский флигель-адъютант носится между армиями Барклая и Багратиона; потом успешно «партизанствует»; 11 октября его отряд первым входит в оставленную французами Москву и Бенкендорф (уже генерал-майор) становится комендантом разоренного полумертвого города. Заграничные походы — «битва народов» под Лейпцигом, боевые действия в Нидерландах, за которыми последовало восстановление независимости королевства, сражения во Франции… Восхождение по служебной лестнице: 1819 — генерал-адъютант, 1821 — генерал-лейтенант. За энергичные действия во время петербургского наводнения и при ликвидации его следствий (временный комендант особенно сильно пострадавшего Васильевского острова) награжден табакеркой с портретом государя и 50 тысячами рублей…

Яркая история? Безусловно. Не менее увлекательно будут читаться и ранние страницы жизнеописаний тех сверстников Бенкендорфа, что, как и он, достигнут вершин в николаевское царствование. И Михаил Воронцов отнюдь не равен «полумилорду» пушкинской эпиграммы, и Александр Чернышев («злой следователь» по делу декабристов, которого Олейников, аккуратно повторяя мемуарные свидетельства, упорно противопоставляет «доброму» Бенкендорфу) был человеком незаурядным, и Алексей Орлов не одной личной преданностью Николаю карьеру сделал, не говорим уж о Павле Киселеве… Но сколь угодно эффектные предыстории их обретают смысл лишь в свете настоящих историй — историй не смелых генералов, толковых администраторов, ловких дипломатов и разведчиков, но государственных деятелей, доверенных лиц императора Николая, политиков, определивших «лицо» его эпохи.

Ровно в тот самый момент, когда «предыстория» Бенкендорфа сменяется его историей, книга Олейникова безнадежно блекнет. На смену вполне законному гибриду «авантюрного романа» и «романа карьеры» приходит не исследование политических и идеологических контраверз николаевской эпохи, а безудержная (и временами — безвкусная) апология доброжелательного, превосходно воспитанного, толерантного, снисходительного к людским недостаткам, строго блюдущего государственные интересы рыцаря без страха и упрека. Один у Александра Христофоровича грех — превеликий охотник был до женского полу (но и хороший семьянин). Ну, еще анекдотическая рассеянность…

Я вовсе не намерен выписывать обвинительный акт начальнику Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, шефу корпуса жандармов, главнокомандующему Императорской главной квартирой (1826), генералу от кавалерии (1829), члену Государственного совета и Комитета министров (1831), графу (1832) А. Х. Бенкендорфу. Я и советским студентом будучи знал, что Третье отделение не НКВД, Бенкендорф не Дзержинский (Ежов, Берия), а Николай I не Сталин (Ленин). Не велика мудрость. И в том, чтоб ее констатировать сейчас, никакой заслуги нет. Как нет заслуги в глумлении над декабристами, среди которых были очень несхожие люди — по идеологическим установкам, по мере участия в заговоре (и собственно бунте), по духовным свойствам, по темпераменту, по складу судеб. О том, что Александр Одоевский то истово каялся и взывал к монаршей милости, то сочинял экзальтированно революционные стихи, писали и советские историки. Но лучшие из них понимали, что Одоевский был, прежде всего, поэтом, чего автор апологии «доброго следователя» замечать не хочет. Как не хочет замечать, что отношения Бенкендорфа и Пушкина были в сути своей конфликтными (что не подразумевает злой воли Бенкендорфа и не перекрывается теми дипломатичными комплиментами, которые с простодушным азартом биограф выдергивает из пушкинского эпистолярия). Как не хочет замечать, что деятельность ведомства Бенкендорфа оказалась по меньшей мере двусмысленной: государев надзор не мог одолеть бюрократического засилья, мягкой коррупции, инерционности российской политической системы, не мог заменить тех насущно необходимых реформ, о которых Николай I непрестанно размышлял, но не решался осуществить. Как не хочет замечать того, что подлинному государственному деятелю потребны не только преданность сюзерену, личная порядочность, здравомыслие, исполнительность, административная хватка, но и кое-что еще — творческая смелость, умение угадать вызовы эпохи, готовность спорить с властителем, жертвовать приятными отношениями в высших сферах, быть «непопулярным». Понятно, что в свете советского и в изрядной мере постсоветского опыта не то что обаятельный (в меру циничный, в меру равнодушный и действительно совсем не злой) Бенкендорф, но и глубоко ненавистный ему (как и его патрону Николаю I) Аракчеев глядится едва ли не «ангелом», но такое сравнение ничего не говорит о личностях имперских сановников. У каждого из них была своя жизнь (не равная послужному списку), своя драма, своя ответственность (не только перед властителем, но и перед страной и ее будущим). Но эти материи чужды автору благостного жизнеописания.