Оставим, однако, «общие материи» и вернемся к «букеровской» реальности. Кроме девяти претендентов знакомых (думаю, два-три из них в шестерку попадут), есть еще пятнадцать менее засвеченных в текущих премиальных ристалищах, в том числе — неведомых мне вовсе. Последних могу лишь аккуратно перечислить, вновь (в который раз и почти всегда — тщетно) выразив надежду, что кто-то из «таинственных незнакомцев» сотворил-таки шедевр, бездарно пропущенной нашим задорным цехом. Итак, знаменитыми могут проснуться авторы романов «Встреча» (Михаил Балбачан), «Соска» (Олег Журавлев), «Жили-были старик со старухой» (Елена Катишонок), «Безоружный» (Андрей Тарасов), «Кирза» (Вадим Чекунов). Вестимо, не все. Но если хоть один оправдает надежду, уже славно.

Потому что надо же как-то шестерку набрать. А мне из десяти пока еще не упоминавшихся романов-соискателей кажутся привлекательными только два. Оба — «деревенские», но написанные принципиально по-разному. Это гротескный (при логичном трагизме финала — по-хорошему легкий, сострадательный и добрый) «ГенАцид» Всеволода Бенигсена и приземленная, зримо угрюмая, но не эксплуатирующая натуралистические ужасы, а сопрягающая наши беду и вину хроника Романа Сенчина «Елтышевы» (замечу, что ни одно прежде опубликованное сочинение Сенчина симпатий у меня не вызывало; даже напротив). Вот и получается: из «ветеранов» (о них писал раньше и повторяться не хочу) — Волос, Зорин, Маканин, из «новых» — Бенигсен и Сенчин. Наскреб я пять романов, а нужно-то — шесть.

Впрочем, за остальных соискателей — писателей большей частью известных — найдется кому замолвить доброе слово. И за Юрия Арабова («Чудо», которое роман, а не сценарий), и за Андрея Битова (усовершенствованный двадцатилетней выдержкой «Преподаватель симметрии»), и за Григория Кановича («Очарованье Сатаны»), и за Николая Крыщука («Кругами рая»), и за Александра Мелихова («Интернационал дураков»), и за Елену Чижову («Время женщин»), и за Любовь Юргенсон («Воспитание ночью»). А вот о «Беглеце» Александра Кабакова на днях надеюсь написать подробно. Хоть от того уже и сейчас грустно.

Андрей Немзер

02/06/09

Клеенка есть клеенка

Национальным бестселлером выбрали роман Андрея Геласимова «Степные боги»

Из шести членов Малого жюри премии «Национальный бестселлер» трое проголосовали за роман Андрея Геласимова «Степные боги». По одному голосу получили Сергей Носов («Тайная жизнь петербургских памятников»), Сергей Самсонов («Аномалия Камлаева») и Александр Снегирев («Нефтяная Венера»). Баранки получили наиболее раскрученные претенденты Илья Бояшов («Танкист, или “Белый тигр”») и Герман Садулаев («Таблетка»).

Фортуна оказалась благосклонной к Геласимову (с чем его и поздравляем, ибо больше — не с чем), хотя любой иной результат был бы столь же случаен и нелеп. Изобилие премий не может компенсировать недостачи достойных (или хотя бы пристойных) текстов — речь идет отнюдь не о Нацбесте с его особенной гордостью, но обо всем наличествующем литературном пейзаже. Поскольку «браниться» на наше одичание бессмысленно и скучно (а по второму-третьему разу — вовсе невыносимо), отсылаю любопытствующих к своим отчетам о коротких списках того же Нацбеста и «Большой книги» (см. «Время новостей» от 17 апреля и 27 мая). Следующим номером нашей головокружительной эстрадно-цирковой (литературно-премиальной) программы значится объявление длинного списка Русского Букера (обычно это происходит на рубеже июня-июля) — если не свершится чудо (а с чего бы?), предложат нам хлебать те же суточные щи.

Некогда живой и обаятельный прозаик, а ныне свежий кавалер (виноват, лауреат) Нацбеста патетически возвестил граду и миру: «Эта победа не моя, это общая победа в той войне, которую мы выиграли пятьдесят лет назад». Кому как, а мне кажется, что по уровню оскорбительной пошлости речение сие даже превышает слоган, украсивший обложку «Степных богов». (Там «Эксмо» приравняло своего автора к Толстому, Достоевскому и Шолохову, на произвол издателей Геласимов теперь стыдливо жалуется.) Примерно в ту же цену геласимовские рассуждения об оздоровлении общества и литературы, исчерпанности «модернизма» и торжестве «реализма». Дипломированный и остепененный филолог мог бы изъясняться пограмотнее. (Это все-таки несравнимо легче, чем пухлые романы ваять.) Впрочем, если Геласимов именует «реализмом» сочинения Юрия Бондарева и Бориса Васильева (которых ныне признал своими учителями), то не затевать же с ним «ученую» дискуссию, не напоминать же, что по-русски писали совсем недавно (умолчим о временах баснословных) Солженицын, Астафьев, Абрамов, Можаев, Давыдов, Трифонов, Владимов…

Геласимов сообщил в интервью, что кто-то недоволен его «реализмом». (В сфере публицистической уроки Бондарева освоены им на пятерку.) В оны годы (те самые 70-е, проза которых служит Геласимову путеводной звездой и объектом невольного пародирования) написал Андрей Вознесенский стихи о базаре, где с равным успехом продается «клееночный реализм и модернизм клееночный». Актуальное, заметим, сочинение.

09/06/09

Памяти А. И. Журавлевой

После тяжелой болезни, не дожив нескольких дней до 71 года, умерла Анна Ивановна Журавлева, профессор филологического факультета МГУ, незаурядный истолкователь русской литературы XIX века, человек, в котором органически сочетались глубокое и радостное понимание искусства, сердечная доброта и твердое благородство.

Более четырех десятилетий героем исследований А. И. оставался Лермонтов. Первая работа о нем — «Лермонтов и Достоевский» — увидела свет в 1964 году, последняя и по-настоящему итоговая книга «Лермонтов в русской литературе. Проблемы поэтики», — в 2002-м. Даже из двух этих названий видно, что А. И. стремилась увидеть и запечатлеть автора «Демона» и «Героя нашего времени» не изолированным гением, но одним из строителей того неповторимого космоса, что зовется русской классикой. Потому для нее были равно важны сюжеты, в которых союз «и» соединял Лермонтова с его современниками (Жуковским, Баратынским, Шевыревым, Хомяковым) и наследниками (Некрасовым, Достоевским, Тургеневым). Потому написанный А. И. Журавлевой в соавторстве с ее учителем В. Н. Турбиным лермонтовский «семинарий для заочников» (1967) выходил далеко за рамки вспомогательной «методички». Потому ее статья «Лермонтов и русская поэзия» заняла весьма важное место в сложном ансамбле «Лермонтовской энциклопедии» (1981). Потому «вместо послесловия» в книге о Лермонтове появилось емкое, концептуальное и отчетливо личное размышление «Русская классика как национальная мифология».

Другим избранником А. И. был создатель нашего национального театра. Ему посвящена прекрасная и, уверен, до сей поры непревзойденная монография «А. Н. Островский — комедиограф» (1981). Идеи этого исследования получили развитие в дальнейших работах, в том числе — в яркой и свободной «книге для учителя» «Театр А. Н. Островского» (1986; написана в соавторстве с мужем А. И., поэтом Вс. Н. Некрасовым). «Портретируя» многоцветные и многоплановые комедии Островского, аккуратно, но твердо отделяя великого художника от нацепленного на него мундира обличителя «темного царства», позволяя увидеть, как в театральном мире Островского преображаются мотивы и интонации народной словесности и высокой литературы, А. И. все время вела речь о той трезвой, но просветляющей правде, что надиктовала «Бедность не порок» и «На всякого мудреца довольно простоты», «Лес» и «Горячее сердце» (глава об этой «народной сатирической комедии» написана в полном соответствии с ее духом, выраженным заглавьем). «Разумеется, и некоторые герои пьес Островского погибают <…> И все-таки можно сказать, что дело героев Островского — быт, быт как бытие, как способ жить, а не погибать в мире».

Занимаясь Островским, А. И. подготовила два бесспорно «прорывных» издания сочинений его литературных сопутников. В 1980-м году вышел том «Эстетики и критики» Аполлона Григорьева: его состав и вступительная статья освобождали «органическую критику» ненавистника любых схем и теорий от спрямляющих интерпретаций (как подтягивающих Григорьева к «революционным демократам», так и превращающих его живое, клокочущее, не равное себе «почвенничество» в апологию застоя). В 1984-м появилась антология «Русская драма эпохи А. Н. Островского» — из-под спуда забвения и презрения были извлечены пьесы В. А. Соллогуба, А. А. Потехина, И. Е. Чернышева, Д. В. Аверкиева (в том числе стяжавшая в свою пору грандиозный успех «Каширская старина»), Н. Я. Соловьева, П. М. Невежина.

И последнее, но, кажется, самое важное. У Анны Ивановны, преподававшей в МГУ с 1970 года, всегда было много учеников. Кто-то занимался в ее семинарах действительно «журавлевскими» темами, кто-то — коли судить формально, «сторонними»; кто-то писал под руководством А. И. курсовые и дипломы, кто-то (позднее) — диссертации. По-разному складывались судьбы и карьеры «семинаристов», в разной мере научный почерк А. И. сказался на работах дипломников и аспирантов, но, кажется, чувство человеческой благодарности никого из них (из нас) не оставило и не оставит. Анна Ивановна была удивительно светлым человеком — светлая ей память.

Андрей Немзер

10/06/09

Имей способности, искусство и прилежность

Появилось научное издание двух книг Сумарокова

В 1774 году действительный статский советник и кавалер Александр Петрович Сумароков выпустил несколько своих книг, в том числе «Оды торжественные» и «Елегии любовные». Сборники эти поэт готовил с особым тщанием, сокращая и подвергая правке прежде публиковавшиеся тексты. Утративший еще недавно почти неоспоримое первенство на российском Парнасе, полуопальный, раздраженный неудачами сочинитель упорно отстаивал свои поэтические принципы. Не громкость и не нежность / Прославят нашу песнь: / Излишество всегда во стихотворстве плеснь; / Имей способности, искусство и прилежность. Строки эти, помещенные на титульном листе собрания од, должно почитать девизом Сумарокова. Как, впрочем, и эпиграф второй книги: Противнее всего елегии притворство, / И хладно в ней всегда без страсти стихотворство, / Колико мыслию в нево ни углубись: / Коль хочешь то писать, так прежде ты влюбись. В какой мере поэтическая практика Сумарокова соответствовала отточенным формулировкам авторского credo, ныне можно судить по превосходному изданию «Од…» и «Елегий…» (М., «ОГИ»), инициатором и движителем которого выступил Роналд Вроон.

Книга открывается факсимильным воспроизведением двух сборников. Это тридцать расположенных в хронологическом порядке од (первые были писаны в 1755 году, последние — незадолго до выхода итогового издания) и двенадцать елегий, к которым автор присовокупил два любовных станса (тут появилось три доселе неведомых публике опуса, девять увидели свет в 1759 году, два — в 1769). В разделе «Редакции и варианты» применяется не привычная, но выигрышная подача текстов: строфы, наличествовавшие в прежних изданиях и снятые в 1774 году, выделены одинарной (если удалены при первой правке) либо двойной скобой на левом поле, двойная либо тройная нумерация строф позволяет увидеть соотношение композиций; разночтения приведены под строкой — таким образом движение текста во времени представлено с предельной наглядностью. Дополнение составили семь од и две елегии, которые Сумароков не счел должным републиковать (в их числе, к примеру, обращенные к Анне Иоанновне «поздравительныя оды», писанные в канун 1740 года еще силлабическим стихом: О Россия веселись МОНАРХИНЮ видя, / Совершенную в дарах на престоле сидя…).

Комментарии открываются «Словарем основных имен и понятий» (составил А. Л. Осповат), ориентированным на специфику сумароковского (и/или присущего русскому канону XVIII века) словоупотребления. (К примеру, указывается, что имя Фаетона одописец использует «для обозначения самонадеянных врагов России», а топос «Покой, Тихость/Тишина», означающий мир и благоденствие державы, восходит к французской одической традиции.) В преамбулы комментариев к каждой оде помещены таблицы, представляющие ее композицию и тематическое членение во всех редакциях (составил М. Л. Гаспаров). Примечания (Роналд Вроон и Келли Хэролд) позволяют понять, сколь далеки от реальности типовые представления об однотипности и бессодержательности поэтических текстов XVIII столетия. Замыкает книгу блок из шести статей, трактующих как републикованные сборники (Вроон, Маркус Левит), так и литературное дело Сумарокова в целом (К. А. Осповат пишет об эстетике Сумарокова и социальных измерениях литературной рефлексии; В. М. Живов — о языке и стиле, М. Л. Гаспаров — о стихосложении од, А. Б. Каменский — об их «историческом» измерении).

Надеюсь, что из по необходимости краткого отчета явствует: издание двух сборников Сумарокова — достойный и весомый труд, а все его участники заслуживают благодарной признательности. Как и редактор проекта Л. С. Михельсон, художник-дизайнер С. В. Митурич, издательство «ОГИ» и те институции (International Research and Exchanges Board; Counsil on Research of the Academic Senate, University of California, Los Angeles; University of California’s Center for European and Eurasian Sudies), материальная поддержка которых обеспечила появление незаурядной книги, сделанной (во всех планах) со вкусом, если не сказать — с благородным щегольством. Ясно, что обсуждение такого рода работы не может (и не должно!) вестись на газетных страницах, а дискуссия о проекте, сотрудники которого далеко не во всех пунктах меж собой согласны, само способно стать событием. Если, конечно, полемику по существу не вытеснят, как водится, пышные величания и ловля мелких огрехов (это лучший вариант) либо равнодушное (с неуловимыми подтекстами) молчание. Однако специалисты по русской словесности XVIII века и без сторонних советов разберутся, что делать с адресованным им изданием.

Меня же — при неподдельной благодарности Роналду Вроону и его коллегам — занимает совсем другое. Именно же то, что труд их рассчитан на крайне узкую аудиторию, чуть ли не исключительно на тех, кто к делу руки приложил. (Шучу, но не из одной любви к злословью.) Дело не в том, что вышедшая книга труднодоступна и довольно дорого стоит. Дело в том, что пристойного издания Сумарокова (который, кстати, не токмо торжественные оды и любовные елегии писал) у нас нет. Подготовленный П. Н. Берковым том «Библиотеки поэта» вышел в 1957 году (понятно, каков был его аппарат — отнюдь не по вине выдающегося исследователя, да и о репрезентативности состава лучше помолчать). Драматургия была тиснута в 1990-м — и тоже в далеко не полном виде. Даже «Гамлет» в то издание не вошел, хотя, казалось бы, что завлекательнее в наследии Сумарокова, чем его — значимо отличная от шекспировской — версия истории о принце-мстителе? (Корректности для скажу, что в 2003-м поэт Максим Амелин напечатал сумароковского «Гамлета» в № 61 (4) журнала «Новая юность».) С прочими писателями XVIII века дело обстоит так же — или еще хуже. Даже с Державиным — живем себе без поздних, якобы «слабых», сочинений поэта, которого вроде бы признаем «великим». И нет у нас цельной и внятной книги, в которой словесность XVIII столетия описывалась бы на уровне сегодняшних знаний. (Для тех, кто боится догматизма больше, чем дикости, корректирую: «на уровне сегодняшних споров».)