Предполагал ли Солженицын такое отношение к себе? Думаю, что да. Он был человеком великодушным, но отнюдь не прекраснодушным. Он возвращался на Родину, а не на праздник. 12 декабря 1974 (меньше года со дня высылки, больше десяти лет до начала перестройки, почти двадцать до возвращения) на «нобелевской» пресс-конференции в Стокгольме Солженицын, изумив журналистов, сказал: Я живу в устойчивом ощущении того, что я и хочу, и должен, и вернусь в Россию. В чернейшем 1983 году, когда никаких добрых знаков разглядеть было невозможно, Солженицын заверял в телебеседах с Малькольмом Магэриджем и Бернаром Пиво о твердой уверенности в возвращении домой – «живым человеком». О том же он неоднократно делал записи (с очень конкретными планами) в рабочем Дневнике Р-17 («Красного Колеса» — текст ныне готовится к печати). Солженицын верил и утверждал, что окончит свои дни в России. Но никогда не говорил, что его там ждут «райские кущи».

По возвращении ему выпало прожить в Отечестве почти пятнадцать лет. Безусловно трудных, принесших много новых печалей (неизданная пока книга об этих годах называется «Иное время — иное бремя»; изданная в 1998-м — «Россия в обвале»). Но — осмелюсь предположить — счастливых. Солженицын увидел не только десятки городов и весей, но и великое множество людей, среди которых были и те, для кого его слово стало духовной опорой. Он жил в мучающейся, заблуждающейся, поддающейся новым (и старым) соблазном, но своей стране. В первом — владивостокском — обращении к соотечественникам, то есть к нам с вами, писатель сказал:

Я жду достоверно понять ваше нынешнее состояние, войти в ваши заботы и тревоги — и, может быть, помочь искать пути, какими нам вернее выбираться из нашей семидесятипятилетней трясины.

С сердечной болью призываю то время, когда наш многострадальный народ изведал бы наконец хоть немного света.

Поклон мой всем вам!

Поклонимся и мы человеку, который не уставал верить в наши духовные силы и добрые чувства. Поклонимся художнику, который в любой тьме прозревал свет.

Андрей Немзер

26/05/09

Чертова дюжина

«Большая книга» вышла на финишную прямую

Эксперты премии «Большая книга» оставили на дистанции тринадцать сочинений — видимо, для того, чтобы форма короткого списка точно соответствовала его содержанию. Другой причины разглядеть не могу: в прошлом, куда более урожайном, году те же арбитры изящества ограничились десятью позициями. И были, по моему разумению, правы. Впрочем, как раз о трех соискателях у меня нет никаких (или почти никаких) представлений — может, они-то и убедят нас, что сегодняшний литературный ландшафт не унылая полупустыня, а волшебный сад с пленительными соловьями и благоухающими розами без шипов. Роли чудесных героев (они же «темные лошадки) исполняют Мария Петросян («Дом, в котором…»), Владимир Ярмолинец («Свинцовый дирижабль «Иерихон — 86–89») и Андрей Балдин («Протяжение точки»). Про Балдина, впрочем, знаю, что книга его (пока не изданная) написана в жанре «культурологическо-философского краеведения», работает в нем автор давно и ничуть не хуже, чем прошлогодний бронзовый призер «Большой книги» Рустам Рахматуллин. Кто знает, может быть, моду на биографии сменит мода на занимательную географию.

Биография, однако, в шорт-листе тоже есть. Как я и предполагал по оглашении списка длинного (см. «Время новостей» от 27 апреля), лауреатов прежних лет — Дмитрия Быкова («Булат Окуджава») и Алексея Варламова («Михаил Булгаков») — до финала не допустили. В самом деле: что же это будет за «справедливость», если имярек станет год за годом грести деньги лопатой? А такая опасность была вполне реальной — эксперты свою клиентуру (сотню с гаком голосовальщиков — членов Литературной академии) неплохо знают. Так в жертву одной «справедливости» была принесена другая, та, что вроде бы считается единственной. Ибо книги Варламова и Быкова при множестве оговорок (я их делал в отчете о первом премиальном этапе, а о быковской биографии Окуджавы писал и отдельно, отнюдь не заходясь восторгом — см. «Время новостей» от 11 марта) и значительнее, и приметнее весьма многих их более успешных конкурентов. После аннигиляции двух «жезеэльщиков» резко возросли шансы на победу Аллы Марченко («Ахматова: жизнь») — вовсе обойтись без non fiction (или свести сей раздел к одному — балдинскому — тексту) тоже ведь никак нельзя. «Большая книга» это вам не какой-нибудь замшелый «романный» Букер, тут доктор обязательный жанровый плюрализм строго прописал.

Вот и расцветают надлежащие сто цветов. Два уже упомянутых опуса non fiction. Два сборника рассказов — «Лавка нищих» Бориса Евсеева и «Любовь в седьмом вагоне» Ольги Славниковой (наиболее вероятного кандидата на один из призов; железнодорожные рассказы Славниковой сознательно ориентированы на разнородную аудиторию: в каждом флаконе смешаны в должных пропорциях фантастические придумки и скорбные раздумки; да и имя лауреата букеровской, казаковской и малой «аполлонгригорьевской» премий достаточно раскручено). Сборник повестей — «Скверный глобус» Леонида Зорина (по-моему, самая большая книга этого сезона, если не сказать: единственная по-настоящему большая). И фантазийность не обделили — из соискателей, кроме Славниковой, на этой ниве подвизается Мария Галина («Малая Глуша»), надо думать, и «Свинцовый дирижабль» Ярмолинца в соседних пределах курсирует (хотя по названию можно и обмануться).

Дальше пять романов. О сочинениях с интеллектуальным уклоном двух почтенных авторов — невероятно популярного на излете брежневской эпохи Владимира Орлова («Камергерский переулок») и много лет энергично борющегося за право быть «широко известным в узких кругах» Бориса Хазанова («Вчерашняя вечность») — предпочту промолчать. Впрочем, «Альтиста Данилова» академики «от сорока и старше», наверно, помнят. Если даже не сам роман, то какие-то шуточки из него, а главное — приятную щекотку при том давнем чтении. (Как же, как же! Не то Булгаков воскрес, не то Маркес переехал. Демоны! музыканты! тонкие намеки! игровое начало! — и, глядите-ка, такое — у нас взяли да напечатали!). Ну а младое племя (студенческое жюри Букера) уже продемонстрировало свои симпатии к «Камергерскому переулку». Так что чем черт не шутит… При нашей все более набирающей силу ностальгии по удушающе «благополучным» и «уютным» семидесятым.

Давно ли главным грехом всех «старых» романов почитался их солидный объем? Никто и помнить не хотел о романном лаконизме Тургенева, Замятина, Трифонова («Другая жизнь» и «Дом на набережной», конечно, романы). Все знали, что раньше писали «толсто» (это означало разом многое, но в первую очередь — для чтения требуется время, которого у нас — как по команде ставших на рубеже 80–90-х «деловыми» — теперь нет). И валили в одну «мертвую» кучу «Войну и мир», «Братьев Карамазовых», «Тихий Дон», «Русский лес», «Доктора Живаго», «Жизнь и судьбу», «Щит и меч», «В круге первом», «Блокаду», «Вечный зов», «Детей Арбата»… Теперь пошла уж музыка не та. Сотворение масштабного, претендующего запечатлеть «дух времени» полотна, по сюжетным лабиринтам которого снуют персонажи с психологией, время от времени задающиеся «последними вопросами», — дело чести, доблести и геройства. Тут конкуренция серьезная — в нынешнем сезоне на этом поле, по мнению экспертов, лидируют Андрей Волос («Победитель»), Александр Терехов («Каменный мост») и Леонид Юзефович («Журавли и карлики»). Юзефович отправляет нас в ранние 90-е (подсвечивая новейшую русскую Смуту сюжетами семнадцативечными, выросшими из Смуты первой), Волос — в конец 70-х, сополагая советское вторжение в Афганистан с давними большевистскими геополитическими играми вокруг этой страны и другими кошмарными сюжетами русской истории прошлого века (о романе этом я высказался довольно подробно; см. «Время новостей» от 14 ноября 2008; сейчас могу добавить, что считаю и резонным и возможным включение «Победителя» в тройку победителей), Терехов — в военные 40-е, уделяя не меньшее внимание вчерашней — на глазах уходящей — современности.

Когда был объявлен список соискателей «Большой книги», я прочитал примерно четверть тереховского романа (страниц двести). Не нравился он мне уже тогда, но была надежда, что эта «не моя» книга окажется большой. Не сбылось. Большие (пожалуй, огромные) у автора амбиции, а роман — маленький, хотя и отменно длинный, длинный, длинный. Нравоучительный (хотя чему именно учит писатель, понять затруднительно, но учит с завидной энергией). Правда, с чинностью несколько хуже. И не из-за обилия скучной брутальной эротики (это прием такой — чтоб показать, как герой всю дорогу осознает, что «вполне упоевает нас только первая любовь») — шут бы с ней, хоть и надоедает довольно быстро. Чинности не наблюдается в складе книги, где элементарное неумение выстроить сюжет (для этого надо знать, про что и зачем ты пишешь) выдается за «мастерство» — то есть постоянную бессмысленную смену принятых (не дядей Васей, не социальным заказчиком, не тупым, извините за выражение, критиком — а самим писателем!) художественных концепций. Только невесело от этой акробатики. И чем дальше, тем больше чувствуешь, как рабски зависит автор «Каменного моста» от писателя, которого он решил откорректировать и, знамо дело, перещеголять — от автора «Дома на набережной». Во всем: от названия, кодирующего главный сюжет, до финальной кладбищенской сцены. Поверить, что Терехов получит премию, я могу (на такие кунстштюки кое-кто ловится, а пиарят роман азартно). Поверить, что его прочтет до конца кто-то, кроме читателей на окладе, гораздо труднее. Право слово, повесть Трифонова о доме над мостом не только существенно короче, но и гораздо больше романа Терехова о мосте под домом.

С большим огорчением не обнаружил я в малоотрадном списке «ГенАцид» Всеволода Бенигсена. Будем надеяться, что Букер эту неприятную (и непонятную) ошибку исправит.

Андрей Немзер

27/05/09

Те же и оне же

Объявлены претенденты на премию за лучший роман

На соискание премии «Русский Букер» сорок четыре издательства, восемь журналов, двенадцать библиотек и два университета выдвинули восемьдесят два романа. Согласно действующему с прошлого цикла правилу в длинный список могут войти не более двадцати четырех текстов. Нынешнее — возглавляемое поэтом Сергеем Гандлевским — жюри оставило в конкурсе ровно две дюжины сочинений. Правда, прозаик Майя Кучерская заметила, что, будь ее воля, лонг-лист сократился бы вдвое. Зато прозаик Алексей Варламов сказал, что ему хотелось бы допустить на следующий этап еще несколько опусов. Двое остальных судей — артист и поэт Владимир Рецептер (СПб.) и критик Павел Басинский — о количественных параметрах предпочли умолчать, видимо, полагая, что не в них суть.

Вот и я так думаю. Ибо разделяя позицию Кучерской, резоны Варламова тоже в изрядной мере принимаю. Зачем пишущих людей лишний раз обижать? Так ли уж далеко отстоят иные не перешагнувшие заветной черты сочинения от некоторых своих удачливых конкурентов? Не все ли в конце концов равно, сколько авторов и издательств козырнет своей причастностью к Букеру? Что вообще означает попадание в его длинный список? Может, кто-то и поверит, что народилось у нас за отчетный период двадцать четыре приметных (не говорю — весомых) романа, но, сдается мне, что сей простодушный персонаж и прежде до новейшей изящной словесности охоч не был, и сейчас не рванет, бросив все дела, в книжную лавку.

Цену нашему романному изобилию видишь яснее, если вспомнишь другие (не длинные даже, но короткие!) премиальные списки — недавно врученного «Национального бестселлера» и «Большой книги» (прошлого и текущего сезонов). Из них в букеровский шорт-лист перекочевало девять (больше трети!) произведений. Это «Победитель» Андрея Волоса, «Малая Глуша» Марии Галиной, «Степные боги» Андрея Геласимова, «Глас народа» Леонида Зорина (на «Большую книгу» номинирован сборник его прозы «Скверный глобус», в который вошел и этот роман), «Асан» Владимира Маканина, «Нефтяная Венера» Александра Снегирева, «Каменный мост» Александра Терехова, «Вчерашняя вечность» Бориса Хазанова и «Журавли и карлики» Леонида Юзефовича. (Если поворошить списки длинные, картина будет еще более впечатляющей.) В букеровском уставе (равно — большекнижном, нацбестовском и кое-каких еще) ясно сказано, что награждение «другой» премией не отменяет возможности получить «эту». Правила не оспоришь, но и от проблемы пересечения списков запросто отмахнуться не получается. С одной стороны, писатель оборачивается просителем, стоящим за наградой то в одной, то в другой очереди. С другой же, судьи вольно или невольно начинают оценивать не сочинения как таковые, но меру успешности автор в параллельных состязаниях.

Случай Маканина, чей «Асан» стяжал главный приз на прошлогодней «Большой книге», особенно показателен. До романа этого всем прочим соискателям Букера (и синхронных ему премий), как до звезды небесной далеко. Недоброжелатели «Асана», затеявшие сразу после его журнальной публикации оголтелую свистопляску, знают об этом не хуже, чем его адепты, к которым отношусь я. Потому и не прекращается беснование, новый этап которого наверняка откроется при оглашении букеровской шестерки. Вне зависимости от решения жюри. Если «Асан» в шорт-лист включат (тем более — дадут ему стопроцентно заслуженную премию), будут кричать о «сговоре» (заодно пафосно напоминая, что Маканин получил Букера за «Стол, покрытый сукном и с графином посередине», и умалчивая о том, что он премии не получил за один из лучших романов минувшего замечательного десятилетия — «Андеграунд, или Герой нашего времени»). Если же «Асан» срежут, то поднимутся вопли о «торжестве справедливости» (избавлении Букера от «либерального диктата»), а приверженцы романа будут уныло пожимать плечами и утешать друг друга сакраментальным: Вы же понимаете — надо ведь и кого-то еще наградить…

А надо ли? Что важнее — утверждение литературных ценностей или распределение знаков почета (с надлежащими материальными приложениями)? Этот болезненный (и совсем не простой, коли не лицемерить) вопрос стоял бы не так остро, если б премий у нас было поменьше. Или если б регламенты их рознились не только формально. Или если б издателям было запрещено дублировать номинации (эта тенденция явно доминирует в кинематографическом мире). Или… Наверно, можно еще что-нибудь придумать. Но мы горазды лишь на изобретение очередных премий и их никем никогда публично не объявляемую, но совершенно очевидную конкуренцию — на мой взгляд, нелепую и в конечном счете унижающую литературу. Что ж, будем и дальше созерцать, как меряются крутизной Букер, Нацбест, «Большая книга», «Ясная поляна», их младший братец «Нос» и прочие наградораздавательные институции, чьих имен и вспоминать не хочется. А заодно констатировать, как падает общественный престиж словесности, как год за годом игнорируют писателей и те заоблачные структуры, что ведают «утяжеленной» Государственной премией, и упоенное своей рафинированной интеллигентностью жюри «Триумфа». И впрямь, какого лешего бумагомарак казной жаловать — у них своих премий выше крыши!