Две первых поэтических книги Лосева — «Чудесный десант» и «Тайный советник» увидели свет в Америке. С конца 80-х его начали печатать в России. Сперва в журналах, потом вышли «Новые сведения о Карле и Кларе», «Послесловие» (плач по Иосифу Бродскому; Лосев дружил с ним с конца 50-х; для «ЖЗЛ» написал емкую, благородную и нежную биографию Бродского; долго и тщательно занимался комментариями к его стихам), Sisyphus redux. Стихи и вольная проза, которую не хочется называть ни мемуарами, ни эссеистикой, составили лосевское «Собранное» (2000). Шестая (оказавшаяся последней прижизненой) книга стихотворений — «Как я сказал» — появилась в 2005 году.

Левлосев не поэт, не кифаред. / Он маринист, он велемировед, / бродскист в очках и с реденькой бородкой, / он осиполог с сиплой глоткой, / он пахнет водкой, / он порет бред <…> Он аннофил, он александроман, / федоролюб, переходя на прозу, / его не станет написать роман, / а там статью по важному вопросу — / держи карман! // Он слышит звон, / как будто кто казнен / там, где солома якобы едома, / но то не колокол, то телефон, / он не подходит, его нет дома. Теперь телефонный звон сливается с колокольным. И утешает лишь надежда, что оставивший нас поэт пирует в Элизии с собратьями. С теми, кого он знал на земле. С великими и скромными предшественниками, любовно и чутко внимая голосам которых, он держал свою неповторимую ноту.

Андрей Немзер

08/05/09

Памяти Всеволода Некрасова

На 76-м году ушел из жизни Всеволод Николаевич Некрасов. Стихи он начал писать в конце 50-х, вскоре нашел единомышленников и сочувственников, поэтов и художников, позднее названных «лианозовской» группой или школой. «А она, — убежденно и убедительно заверял Некрасов много лет спустя, — была и не группа, не манифест, а дело житейское, конкретное. Хоть и объединяла авторов в конечном счете чем-то сходных». Чем-то сходных, а сущностно — разных. Всеволод Некрасов не был похож ни на Евгения Кропивницкого, ни на Игоря Холина, ни на Генриха Сапгира, ни на Яна Сатуновского. Похож был только на себя и полвека неуклонно отстаивал свою самостоятельность и самодостаточность.

какой / я Пушкин // я кто / Некрасов // не тот Некрасов / и еще раз не тот // не хвастаюсь я / а хочу сказать // с вас / и такого хватит

Стихи Некрасова плохо приспособлены для газетного цитирования. Игра межстрочечными пробелами, визуально моделирующая голосовые перебои, тут не менее важна, чем отсутствие знаков препинания, шаманские лексические повторы и установка на добывание из словесного сора прямых смыслов и чистых эмоций.

При советской власти в отечестве печатались (и то редко) лишь яркие детские стихи Некрасова; на излете эпохи кое-что было опубликовано на Западе. В новые времена Некрасов тоже желанным гостем журналов и салонов не стал. Ибо быть таковым решительно не хотел — всякий контекст (кроме старательно обустроенного собственного) казался ему фальшивым, надуманным, враждебным прямому поэтическому высказыванию. Несмотря (или как раз — внимательно смотря) на яростные и зачастую очень обидные некрасовские инвективы, регулярно настигавшие многих представителей меняющего обличья «литературного истеблишмента», в 2007 году Некрасов был отмечен премией Андрея Белого «За особые заслуги перед русской литературой». Изданий, по которым можно составить представление о литературном деле Некрасова, его личности и судьбе, пока нет. Наиболее полно его тексты представлены на сетевой странице: http://www.vavilon.ru/texts/prim/nekrasov0.html.

Свобода есть / Свобода есть / Свобода есть / Свобода есть / Свобода есть / Свобода есть / Свобода есть свобода

Это, кажется, самое известное некрасовское стихотворение. И бесспорно — самое необходимое. В прямом смысле слова: стихи эти нельзя обойти и без них нельзя обойтись. Как и без их автора Всеволода Некрасова, оставившего теперь земную юдоль. Мир его праху.

Андрей Ннемзер

18/05/09

Умер Александр Межиров

Александр Петрович Межиров родился в московской интеллигентной семье, восемнадцатилетним ушел на войну, защищал Ленинград, в 1943-м был тяжело ранен и комиссован.

Первая его книга «Дорога далека» увидела свет в 1947 году, когда автор еще не закончил Литературный институт. Напечатанное там стихотворение «Коммунисты, вперед!» на долгие годы срослось с именем, оборачиваясь то «охранной грамотой» и «патентом на благородство», то «несмываемым клеймом». Споры о том, в какой пропорции соединились в этих стихах искренность и расчет, велись долгие годы и, вероятно, будут закипать и в будущем, но сами чеканные и энергичные строки помнятся и тем, кто не симпатизирует ни их автору, ни тем более партии, в которую тот вступил на фронте: Я давно понимаю / Военный устав / И под выкладкой полной / Не горблюсь давно. / Но, страницы устава до дыр залистав, / Этих слов / До сих пор / Не нашëл/ Всë равно. // Год двадцатый. / Коней одичавших галоп. / Перекоп. / Эшелоны. Тифозная мгла. / Интервентская пуля, летящая в лоб, — / И не встать под огнëм у шестого кола. // Полк / Шинели / На проволоку побросал, — / Но стучит над шинельным сукном пулемëт. / И тогда / еле слышно / сказал / комиссар: / — Коммунисты, вперëд! Коммунисты, вперëд!

Была у Межирова и другая визитная карточка — тоже военная, тоже врезающаяся в память. Мы под Колпиным скопом стоим, / Артиллерия бьëт по своим. / Это наша разведка, наверно, / Ориентир указала неверно. // Недолëт. Перелëт. Недолëт. / По своим артиллерия бьëт <…> Мы под Колпиным скопом лежим / И дрожим, прокопчëнные дымом. / Надо всë-таки бить по чужим, / А она — по своим, по родимым. // Нас комбаты утешить хотят, / Нас, десантников, армия любит… / По своим артиллерия лупит, — / Лес не рубят, а щепки летят. Эти стихи были написаны в «оттепельном» 1956 и мгновенно обрели славу. Перепечатывались они гораздо реже, чем баллада о коммунистах. Когда на еще очень неясной заре перестройки Межиров в прямом телеэфире прочел их вместо всеми ожидаемых «Коммунистов…», акция эта показалась знаковой.

Литературная карьера Межирова была редкостно удачной. Книги его выходили регулярно, настоящий ценитель и знаток истинной поэзии, он всегда держался в собственных стихах «на уровне», уверенно вел роль взыскательного мастера, имел немало преданных поклонников, был высоко ценим профессиональным сообществом… Он много, успешно и, кажется, увлеченно переводил — особенно с грузинского. Был артистичным рассказчиком, превосходно читал не только свои, но и чужие стихи, умел прельщать сердца (впрочем, и выводить из себя некогда близких людей — тоже), обрел (частью — собственными стараниями, частью — коллеги помогли) головокружительную репутацию победительного и двусмысленного героя легенды, скрещенной с анекдотом — одновременно мудреца и плута, мистификатора и страдальца, эстета и бильярдиста, покровителя молодых и холодного конформиста. Многоликость автора и какая-то взвинченная недоговоренность ощущались если не во всех, то в очень многих межировских стихах, часто подходящих к опасной черте отчаянной исповеди, но удерживающихся от срыва.

Две книги у меня. Одна / «Дорога далека». Война. // Другую «Ветровым стеклом» / Претенциозно озаглавил / И в ранг добра возвëл, прославил / То, что на фронте было злом. / А между ними пустота — / Тщета газетного листа… // «Дорога далека» была / Оплачена страданьем плоти, — / Она в дешëвом переплëте / По кругам пристальным пошла. // Другую выстрадал сполна / Духовно. В ней опять война. / Плюс полублоковская вьюга. / Подстрочники. Потеря друга. / Позор. Забвенье. Тишина. // Две книги выстраданы мной. / Одна — физически. Другая — / Тем, чем живу, изнемогая, / Не в силах разорвать с войной. В том, что боль и парадоксально сцепленная с ней «музыка» войны поэта не отпускали, сомнений нет, но задыхания, проговорки и темноты как этого стихотворения, так и всего межировского поэтического корпуса не одной войной обусловлены. Кажется, прикрытый незаурядным артистизмом страх прямого высказывания не отпускал его никогда.

В 1994 году Межиров эмигрировал в США, где и умер. Прах его будет захоронен на кладбище в Переделкине.

Андрей Немзер

25/05/09

Так и получилось

К пятнадцатилетию возвращения в Россию Александра Солженицына

Я приношу поклон колымской земле, схоронившей в себе многие сотни тысяч, если не миллионы, наших казнëнных соотечественников. Сегодня, в страстях текущих политических перемен, о тех миллионах жертв легковесно забывают — и те, кого это уничтожение не коснулось, и тем более те, кто это уничтожение совершал. А ведь истоки нашего исторического затопления — они оттуда.

По древним христианским представлениям — земля, схоронившая невинных мучеников, становится святой. Такою — и будем еë почитать, в надежде, что в Колымский край придëт и свет будущего выздоровления России.

Это были первые слова, публично произнесенные Александром Исаевичем Солженицыным, когда 27 мая 1994 года он — после двадцатилетнего изгнания — ступил на родную землю. Загодя известно было, что писатель прибудет во Владивосток и оттуда отправится поездом через всю Сибирь в Москву. Но прилетел Солженицын в Магадан — прилетел для того, чтобы возвращение домой началось не встречей с тогдашними болями и надеждами его и нашей страны, не обсуждением насущных вопросов, не радостью от того, что все кругом говорят по-русски, но поклоном тем, кто был уничтожен людоедской системой. Иначе он поступить не мог. Не мог — потому что им было написано в зачине великой книги памяти:

А Колыма была — самый крупный и знаменитый остров, полюс лютости этой удивительной страны ГУЛАГ <в первый раз после заглавья возникает при появлении «опыта художественного исследования» далеко не всем сходу понятное — гулкое, лающее, кулачное — слово. — А. Н.>, географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, — почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков.

И — прежде того: ПОСВЯЩАЮ / всем, кому не хватило жизни / об этом рассказать. / И да простят они мне, / что я не всë увидел, / не всë вспомнил, / не обо всëм догадался.

Лишь почтив сгинувших в бездне и напомнив (в который раз!) об общей вине в самоистреблении России (за которую мы дорогой ценой платили полтора десятилетия назад, не дешево платим сейчас и, судя по всему, платить будем еще долгие годы), Солженицын заговорил о том, чем жила страна в 1994 году.

Во все годы моего изгнания я напряжëнно следил за жизнью нашей страны. Я никогда не сомневался, что коммунизм неизбежно рухнет, — но и всегда страшился, что выход из него, расплата за него могут быть ужасающе болезненными. Так и получилось (выступление во Владивостоке, тоже 27 мая 1994).

Так и получилось. Несмотря на то, что Солженицын неустанно предупреждал о грозящих нам опасностях. Пусть «Красное Колесо» оставалось для огромной части мыслящей, надеющейся на лучшее, ищущей правды, уже готовой распрямиться России каким-то невнятным фантомом. (Обойдем сейчас сюжет о том, сколько интеллектуальных сил было потрачено для того, чтобы самое духовно значимое и — настаиваю — художественно совершенное русское сочинение второй половины ХХ века постигла такая судьба.) Пусть не вся публицистика Солженицына доходила до своих потенциальных читателей. Пусть «Письмо вождям Советского Союза» (1973), указывающее «плавный путь спасения нашей страны», могло казаться не соответствующим «новым временам»… Но ведь статья «Как нам обустроить Россию?» (детально анализирующая тогдашнюю социальную, экономическую, политическую ситуацию и принципиально конструктивная в каждом своем тезисе) была напечатана в 1990 году тиражом 27 миллионов экземпляров! С ужасом вспоминаешь, как с ней полемизировали, точнее — что о ней говорили, перевирая буквально все утверждения и предложения автора. И были в том трогательно единодушны первый (и последний) президент умирающей квазиимперии и партийные бонзы с мест, примеривающие маски национальных лидеров независимых государств, просвещенные адепты «либерализма и демократии» и столь же просвещенные радетели «патриотизма». Что уж говорить о тех миллионах подписчиков «Комсомолки» и «Литературки», которым интереснее (и уже привычнее) было глядеть на перманентные телевизионные ристалища (то трагедию крутят, то цирковое шоу, то из студии, то из Кремля, то с улицы), чем вникать в «посильные соображения».

В 1990-м колокол истории был куда слышнее, чем в 1973-м, когда Солженицын втолковывал «вождям»: Вы можете с негодованием или смехом отбросить соображения какого-то одиночки, писателя. Но с каждым годом то же самое будет настойчиво предлагать вам жизнь — по разным поводам, в разное время, с разными формулировками, — но именно это. <Демонтаж коммунистического режима. — А. Н.> <…> сейчас вы имеете возможность совершить этот переход спокойно — хоть в три года, хоть в пять, хоть, со всем процессом, и в десять. Лишь бы начать — уже сейчас. Потом жизнь выставит свои требования и неотложней, и жестче.

Ваше заветное желание — чтобы наш государственный строй и идеологическая система не менялись и стояли вот так веками. Но так в истории не бывает. Каждая система или находит путь развития или падает.

В 1973-м слушать «одиночку» не желали. (Это касается не только «вождей», но и общества, к которому был обращен призыв «Жить не по лжи!» Даже иные из тех, кто чувствовал правоту писателя и сам стремился вырваться из идеологической паутины, зачастую считал должным цепляться к «слишком жестким» требованиям Солженицына, остроумно доказывая, что совсем без лжи — все равно не удастся). Не хотели слушать позже, в 1985-м, когда «вдруг» спохватились, «своим умом» дойдя до простой мысли о том, что альтернативой развитию системы может стать только ее падение, реформам — революция. Кто знает, не держись власть за ленинскую идеологию (суть которой — ненависть к Богу, презрение к личности и свободе, принципиальная приверженность насилию), дойди книги Солженицына — прежде всего, «Архипелаг ГУЛАГ» — до общества естественно и быстро (а не после изнурительной борьбы, процесс которой был кое для кого важнее, чем результат), — быть может, новейшая история России протекала бы не столь драматично. В 1990-м торжествовала та же глухота. И в 1994-м. И — если не лгать себе, не придумывать отговорок и мнимых объяснений, не ссылаться на официальные знаки почтения, которыми верхи одаривали вернувшегося домой Солженицына, или «народные чаяния» («вот приедет барин…»), которые писатель не мог удовлетворить, если не увязать в мелочах, а говорить по существу — глухота эта правит бал по сей день.