Впрочем, бизнесмен из меня никакой, а считать чужие деньги — занятие сомнительное. Примерно того же сорта, что заимствовать примелькавшийся чужой бренд. Вкупе с издательской концепцией. Ведь и в старой (так что ли?) «Поэтической библиотеке» соседствуют сегодняшние, только что написанные книги (здесь «Время» работает на том же поле, что и «НЛО», «ОГИ», «Новое издательство», «Пушкинский фонд», «АРГО-РИСК» и др.) и сборники, по которым можно составить представление о целостной поэтической системе публикуемых авторов. Как ушедших (например, «Очевидец» Семена Липкина), так и здравствующих (например, «На скосе века» Наума Коржавина или «Избранное» Геннадия Русакова). Называю только новинки «Времени», издавшего прежде весьма репрезентативные книги Владимира Луговского и Ильи Сельвинского, Ильи Эренбурга и Дмитрия Кедрина, Бориса Слуцкого и Давида Самойлова, Юрия Левитанского и Леонида Губанова, а из тех, кто работает сейчас — среди прочих многих — и Александра Кушнера. Судя по речам, прозвучавшим на презентации новой «Поэтической библиотеки», пополняться в «изборнической» части она будет не творениями, скажем, Сумарокова, Вяземского, Полонского или Сологуба, но стихами авторов, писавших в ХХ веке (преимущественно во второй его половине). Поневоле повторишь за Пушкиным: «Мне мнится, явно сходство есть».

Конечно, при нашей бедности (нашем одичании) появление любой качественной книги стихов (тем паче — налаженной серии) должно радовать. И дублирование персоналий, которого вряд ли избегнут две «поэтических библиотеки», не самая большая печаль. Будь в нашем стихоиздательском королевстве все благополучно, не стал бы я толковать о редупликации серийных названий. Да, мне, постоянному автору «Времени», обидно за издательство (где, кстати, вышли книги и инициатора-куратора-идеолога новой «Поэтической библиотеки» Алексея Алехина, и автора предисловия к «Избранному» Мартынова Игоря Шайтанова), но, право слово, есть вещи поважнее приоритета. Что нам, литераторам, ценящим поэзию, важно: галочку поставить (заодно оповестив мир: мы, истинные просветители, отменные книжки издаем, а тех, кто этим занимался прежде, как бы не существует) или дело делать? Если первое, вопросов нет. Если второе, то как не спросить: зачем запускать «проект», в котором не видно и намека на новизну? Мы что, не видим, к примеру, как на ладан дышит «Библиотека поэта», не от хорошей жизни ставшая в прошлом десятилетии «Новой…»? Наша национальная гордость (Горький с Тыняновым у колыбели стояли!) встречает 75-летие с новым издателем («ДНК»), которому явно не по силам серию тянуть. Выпуск последней на сегодня книги — «Стихотворений и поэм» Ивана Коневского, превосходно подготовленных А. В. Лавровым, — осуществлен совместно с московским издательством «Прогресс-Плеяда», которое по мощи своей ни в какое сравнение не идет с «АСТ». Или с «Эксмо», где тоже — для порядка — есть «Поэтическая библиотека».

…Ближе к финалу «Трех сестер», предчувствуя итог дуэли Тузенбаха с Соленым, доктор Чебутыкин вновь предается меланхолической арифметике. На сей раз считает он не университеты: одним бароном больше, одним бароном меньше — все равно. Нам, кажется, тоже.

Андрей Немзер

21/04/08

Сорок пять и шесть

Объявлен длинный список соискателей «Большой книги» и короткий — «Национального бестселлера»

В коротком списке соискателей премии «Национальный бестселлер» нынче шесть позиций (число уставное). В длинном списке претендентов на «Большую книгу» — сорок пять (число не уставное, но точно совпавшее с прошлогодним). Неожиданностей нет ни на ристалище «экстремалов», ни в состязании за о-о-очень большие деньги. Да и откуда им взяться?

«Человек с яйцом» Льва Данилкина, метивший год назад в «большие книги» (добрался до финала; в тройку победителей не попал), теперь штурмует вершины Нацбеста. Биограф догоняет своего героя Александра Проханова, отмеченного этой премией за политический (патологический) триллер «Господин Гексоген». Седьмой лауреат (и соответственно член восьмого Малого жюри) Нацбеста Илья Бояшев привечен экспертами «Большой книги» уже не за премированную авантюрную притчу «Путь Мури», но за примерно на том же уровне писаный военно-приключенческий роман «Танкист, или “Белый тигр”». Двух фаворитов Нацбеста — Захара Прилепина с неудачно выдаваемым за роман сборником разноуровневых, но в общем читабельных рассказов «Грех» и Андрея Тургенева (не того, что в 1802 году написал шестистопным ямбом бессмертную «Элегию», а того, который Вячеслав Курицын, невесть зачем нацепивший барскую маску) с как бы военным (или как бы историческим) как бы романом «Спать и верить» — добрые «большекнижники» тоже приласкали. А вот роман Анны Козловой «Люди с чистой совестью», «Мезенцефаллон» Юрия Бригадира (NB: в кавычках — название, без кавычек — автор) и китайско-деконструктивистский опус Александра Секацкого «Два ларца: бирюзовый и нефритовый» почему-то обошли (может, заначили на будущий сезон).

Нацбест-2008 едва ли не идеально соответствует своей экстремально-китчевой поэтике (и идеологии). Сдается, что Прилепин угодил в шорт-лист не столько за рассказы, сколько за тщательно выстроенную репутацию крутого нацбола (к прозе его имеющую косвенное отношение). О том, кого же в Питере увенчают 8 июня, думать неинтересно; в любом случае — национального бестселлермахера.

Короткий список «Большой книги» огласят 28 мая. Почти на сто процентов уверен, что в него войдет «жезеэловская» книга Людмилы Сараскиной «Александр Солженицын. Биография продолжается» (о ней см. «Время новостей» от 8 апреля), надеюсь, что она станет и лауреатом. Не потому, что в двух предшествующих конкурсах победы стяжали авторы «ЖЗЛ» Дмитрий Быков («Борис Пастернак») и Алексей Варламов («Алексей Толстой»), а потому, что считаю работу Сараскиной той самой «большой книгой», которая действительно нужна думающей (и читающей) России.

Отрадно, что в список попали и другие достойные сочинения non fiction: изящный и умный «историко-лирический» очерк Александра Архангельского «1962», фактурно насыщенные, душевно точные, «музыкально» выверенные литературные воспоминания Руслана Киреева «Пятьдесят лет в раю» (их большие фрагменты несколько лет печатало «Знамя»), коллекция мемуарных новелл Валерия Попова «Горящий рукав», выстроенное на материалах из архива КГБ исследование Виталия Шенталинского «Преступление без наказания», «иронический учебник» Леонида Тишкова «Как стать гениальным художником, не имея ни капли таланта». Не против был бы увидеть все эти книги и в шорт-листе.

На третьем году работы эксперты «Большой книги» вспомнили, что, по замыслу, премия эта не должна замыкаться на романах (у коих есть свой Букер). Отсюда параллельный прирост как «невымышленных» историй, так и сборников рассказов. Понятно, что казаковского и букеровского лауреата Александра Иличевского ни один премиальный сюжет обойти не может (не смеет?), а его «Пение известняка» вышло аккурат в марте, дабы не пропустить и этого шанса. Что ж, рассказы у Иличевского получаются лучше, чем романы — меньше в них не только страниц, но и многозначительных философических наворотов и плывущих красивостей. Впрочем, кажется, за них-то и ценит автора «Матисса» продвинутая литературная общественность, худо-бедно представленная и в жюри «Большой книги». Но до шорт-листа любимца богов наверно доведут. Могут оказаться там и Олег Зоберн с «Тихим Иерихоном» (вообще-то не слишком он от Иличевского отличается; пишет тоже столь изысканно и мудрено, что вопрос о смысле написанного даже в мыслях задать совестно — засиделся Зоберн в «молодых-перспективных», давно пора выходить в корифеи!), и букеровский лауреат Денис Гуцко с «Покемоновым днем» (кроме натужной и вычурной «жестокой» повести, давшей сборнику имя, в него вошли неплохие рассказы), и обаятельный (хотя несколько монотонный) Александр Хургин с «Целующейся куклой». На финишной прямой вижу любого из этих рассказчиков (да хоть бы и всю четверку), а на пьедестале почета — никого. Даже Хургина, симпатизирую которому много лет.

Вижу там Владимира Маканина, чей цикл рассказов об охочем до прекрасного пола и лунного света старике Петре Петровиче Алабине обернулся романом «Испуг». Мне не близком. Публично нападал я, кажется, едва ли не на все селенно-сенильно-сексуальные истории (они несколько лет печатались вразбивку «Новым миром», иные в «Испуг» не встроились), да и по выходе романа не поклонился всему, что сжигал. Но и оспаривая иное сочинение, можно чувствовать: это не игровая прихоть или конъюнктурный жест, но сознательное и сильное решение большого писателя. Нравится, не нравится, а событие, какими не избалован наш литературный мир. Маканинский «Испуг» — случай именно такого рода. Формально (по времени издания) роман этот должен был бороться за премию в минувшем сезоне, но тогда Маканин согласился возглавить жюри, а потому «Испуг» на «Большую книгу» не выдвигался. Не знаю, как у кого, а у меня такой поворот сюжета вызвал изрядную досаду. Поэтому, когда издательство «Гелеос», выпустившее «Испуг» в свет, обратилось ко мне с просьбой подписать ходатайство о включении романа в число новых конкурсантов, я это сделал бестрепетно и охотно. И, как видно, в одиночестве не остался.

Из других знакомых романов, что вошли в список (о незнакомых судить так и не научился), могу поставить рядом с «Испугом» только один — «Бухту Радости» Андрея Дмитриева. Это, с моей точки зрения, лучшее прозаическое сочинение последних лет (и, в отличие от маканинского романа, мне сердечно близкое). Но победу на «Большой книге» Дмитриев одержит едва ли — если на Букере квалифицированное (так, вроде бы, считается) жюри предпочло «Бухте Радости» фантикового «Матисса», если профессиональные критики не в силах адекватно роман Дмитриева прочесть (что поделаешь, «Бухта Радости» при всей прозрачности письма — сочинение многослойное, строящееся по поэтическим законам, закрытое для «лобовых» трактовок), то едва ли он наберет весомое число голосов в стоглавой Литературной Академии. Чудеса, конечно, случаются, но рассчитывать на них не в моих правилах.

Дальше — темна вода во облацех. Наверно, приличные шансы у всеобщего (включая серьезных людей из высоких сфер) любимца Евгения Гришковца, чей роман «Асфальт» я прочесть еще не успел. Прочту, куда денусь. Хотя после знакомства с «Рубашкой» и особенно рассказами (вещи для театра — особь статья) как-то не тянет. Рад буду, если ошибаюсь, но что-то слабо верится. Может стяжать успех роман Бориса Минаева «Психолог, или Ошибка доктора Левина», о котором надеюсь вскоре поговорить подробно. Допускаю, что кому-то глянется улыбчиво-шармерская история Марины Москвиной о бедных, но неунывающих артистичных интеллигентах («Роман с луной»), кому-то — очередная надрывная историософская «еретическая» фантазия Владимира Шарова («Будьте как дети», а что — не хуже всех предшествующих; хотя раньше я от шаровских романов на стенку лез, а теперь мирно засыпаю, но не автор тому виной — это я изменился), кому третья часть чонкинской эпопеи Владимира Войновича («Перемещенное лицо»)… Все может быть, все может статься. Большие деньги (а ими «Большая книга» и славится) принялись вкладывать в словесность как раз в тот момент, когда она стала маленькой.

Андрей Немзер

25/04/08

И утопленник стучится

В последнее время мне постоянно приходит на ум литературный разговор, который в «Пиковой даме» ведут старая графиня Анна Федотовна и ее внук Томский.

«— Paul! — закричала графиня из-за ширмов, — пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.

— Как это, grand’maman?

— То есть такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!..

— Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?

— А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пришли!»

Прослушав две страницы доставленного от послушного внука русского романа, графиня назвала его «вздором» и велела с благодарностью отослать. Ясно, что старуха не была большой охотницей до придуманных историй (в малочисленных русских романах начала 1830-х годов «утопленных тел» не наблюдалось), но от того ее сетования на типовые ужасы тогдашней французской «неистовой» словесности не становятся вовсе бессмысленными. В «Пиковой даме» Пушкин не преминул иронически задеть модное чтиво и еще раз. Когда подошедшему к гробу графини Германну показалось, что «мертвая насмешливо взглянула на него», он «оступился и навзничь грянулся об земь <…> Этот эпизод возмутил на несколько минут торжественность мрачного обряда. Между посетителями поднялся глухой ропот, а худощавый камергер, близкий родственник покойницы, шепнул на ухо стоявшему подле него англичанину, что молодой человек ее побочный сын, на что англичанин отвечал холодно: “Oh?”».

Германн, фактически убивший графиню, а прежде готовый ради тайны трех карт «сделаться… любовником» восьмидесятисемилетней старухи едва ли был ее незаконным сыном. Как не был плодом другой преступной связи графини (и, следственно, единоутробным братом Германна) славный Чекалинский, которому в пушкинской повести выпала роль орудия рока. Пушкин иронизирует над этими сюжетными ходами, которые, впрочем, были «угаданы» и дораскручены в одной из ранних сценических интерпретаций «Пиковой дамы». И не мудрено: инцест, убийство матери, поединок двух братьев — мотивы сами по себе впечатляющие и позволяющие эффектно взвинтить светский анекдот о трех верных картах. «Утопленным телом» толкователи Пушкина тоже нас обеспечили: это в повести «Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека» и взяла на воспитание бедную родственницу — оперная Лиза, пропев роскошную арию, бросилась в Зимнюю канавку. Сколько бы Пушкин ни иронизировал над модными ужастиками, как бы ни заземлял «р-р-р-оковые стр-р-р-асти», они все равно оказывались востребованными.

Как в тридцатых годах прошлого столетия претендующему на успех романисту надлежало угробить руками героя его родителей (детей, братьев), предъявить читателю утопленника (висельника, гильотинированного) и столкнуть неимоверную роскошь с трущобными бедствиями, так теперь торящий дорогу к славе сочинитель должен приперчить свою историю несколькими зримо эротическими сценами (и/или ламентациями о специфических сексуальных пристрастиях либо фобиях), выпустить на сцену бомжа, олигарха и сотрясателя основ и как-то припрячь к делу если не верховную власть, то какую-нибудь полицейско-судейско-прокурорскую структуру. Не важно, сколь потребны эти «детали» для авторской мысли, придают ли они сюжету желанную динамичность, позволяют ли сделать героев объемнее — джентльменский набор всегда в цене.