…27 декабря 2007 года умер Яан Кросс, крупнейший эстонский писатель, несколько раз выдвигавшийся на Нобелевскую премию (на мой взгляд, совершенно заслужено) и, к сожалению, ее не получивший. В 70-е годы проза Кросса в русских переводах азартно читалась и обсуждалась нашим просвещенным сословием. И не только потому, что был он ярким художником и мощным интеллектуалом, но и потому, что во многих книгах Кросса властно звучит русская тема. (Повесть «Имматрикуляция Михельсона» — о генерале, взявшем в плен Пугачева; роман «Уход профессора Мартенса» — о крупном юристе, ведущем заочный спор с Толстым; роман «Императорский безумец» — о лифляндском дворянине и русском офицере Тимотеусе фон Боке, подавшем «возмутительную» записку Александру I и ввергнутом за то в темницу). Кросс, прошедший нацистскую тюрьму и советский лагерь, был связан с русской культурой не меньше, чем с европейской. Его уход наши СМИ просто не заметили. Как и русские литераторы. Понятно, что в канун нового года большая часть газет уже не выходила, но радио и телевидение ведь работали! Ага, «Свобода» в новостях сообщила. И несколько небольших информагентств. Комментарии, думаю, излишни.

Андрей Немзер

29/02/08

Развернутое определение понятия «счастье»

О мемуарном романе Вадима Баевского

Вадим Соломонович Баевский — один из немногих ученых, что по праву (а не по диплому) может именоваться не историком литературы определенного периода, компаративистом, текстологом, стиховедом или иным специалистом «узкого профиля», а филологом. Один из пионеров применения точных методов в науке о словесности (предварительные итоги рискованных и трудоемких, но сущностно необходимых коллективных штудий Баевский подвел в книге «Лингвистические, математические, семиотические и компьютерные модели в истории и теории литературы» — М., 2001); составитель и комментатор принципиально важных научных изданий поэзии Пастернака (двухтомник и однотомник «Библиотеки поэта» — СПб., 1990, 2003); автор весомых работ о Пушкине, первой (и единственной) книги о Давиде Самойлове (М., 1986), компендиума «История русской поэзии. 1730 – 1980» (в 1994–2004 гг. выдержал четыре издания — и не мудрено, при всей спорности и неровности этой книги должно признать, что подобной ей нет), учебника истории русской литературы ХХ века (М., 1999, 2003); тонкий интерпретатор (а не заносчивый апологет!) такого ускользающего (и историческим контекстом словно бы дискредитированного) феномена, как «смоленская поэтическая школа» (превосходно подготовленный том Николая Рыленкова в «Библиотеке поэта» — Л., 1981, емкая книга «портретов» Твардовского, Исаковского и Рыленкова — Смоленск, 2006); исследователь и издатель наследия Леонида Семенова (см. «Время новостей» от 18 декабря 2007); профессор Смоленского университета, наряду с курсами истории и теории литературы читающий логику; научный руководитель множества кандидатских и докторских диссертаций… Исчислил я далеко не все, но вроде бы достаточно.

Оказывается, нет. С конца 1980-х Баевский публиковал в разных (и к разным читательским группам обращенных) изданиях мемуарные очерки. Теперь они собраны вместе. Книга, состоящая из трех частей («События», «Поэты», «Филологи»), называется «Роман одной жизни» (СПб., «Нестор — История»). А могла бы называться, как одна ее глава (на мой взгляд, самая сильная и уж точно — смыслообразующая, по особому освещающая и структурирующая все повествование), — «Счастье».

В этой главе рассказаны четыре истории. Первая о том, как пятнадцатилетний мальчишка буквально умирал с голоду в апреле 1945 года, но был спасен нежданно появившимся дядей, чья воинская часть проходила через Киев. Вторая — о том, что браки свершаются на небесах. Летом 1950-го юный студент узнает о страшном несчастье прежде отвергнувшей его девушки (у героя-мемуариста в эту пору новый удачный роман): «Я поджидал ее на пути от университета к дому <…> — Я узнал, что твой папа арестован… <идет борьба с безродными космополитами. — А. Н.> — Ты хочешь меня пожалеть? — воинственно спросила она, натянутая, как скрипичная струна. Нас учили, что человека надо не жалеть, не унижать жалостью — уважать надо. А также, что если жизнь — борьба, то жалость неуместна. В эти мгновенья решались наши судьбы — двух перекати-поле под бурями двадцатого века». Юнец произносит: «— Да. Она как-то сразу смягчилась. Струна не лопнула, а была спущена <…> Эта минута и принесла мне второй слиток счастья…». Третья о том, как в 1956 году учитель, работающий в донбасской школе, получил письмо от Пастернака. Прежде Баевский послал в журнал «Знамя» статью о напечатанных там стихотворениях из еще не открывшегося миру, но уже явившего свое имя романа «Доктор Живаго», а поняв, что журнал такого не напечатает, направил ее самому поэту. Позже, после описанной в той же главке единственной встречи с Пастернаком (январь 1959-го), уже выпустившим на волю роман, удостоенным Нобелевской премии и всесоюзно за то проклятым, Баевский сообразил, что его — безвестного провинциального учителя — «непроходимая» статья была единственным откликом на публикацию в «Знамени». «Доктора Живаго» он впервые прочитает только одиннадцать лет спустя — на французском языке. (Худо в Смоленске с тамиздатом было.) История четвертая — о неторном пути ученого, о первой статье, где Баевский обратился к точным методам (стимулированная идеями великого математика академика Колмогорова, работа была одобрена классиками филологической науки, академиками Виноградовым и Жирмунским), о становлении стиховедения, о докторской диссертации, которую ВАК не желал утверждать, покуда закрытую «черную» рецензию не перекрыл отзыв того же Колмогорова.

Разные сюжеты. Кто-то скажет: несопоставимые; дескать, одно дело — жизнь и смерть, другое — диссертация. По форме резонно, по сути — неверно. Потому что во всех четырех историях речь идет о человечности и благородстве, о торжестве духа, о даре сочувствия и понимания. И о том, что бытие наше не сводится к жесткости, своекорыстию и подлости, к тому зловещему (во всех очерках) контексту, в котором «вдруг» (вовсе не вдруг!) вспыхивает счастье. И совсем не случайно в истории о загибающемся подростке возникает оговорка: «А весной сорок пятого дело до меня кое-кому было, только я узнал об этом позже. Соученики по вечерней школе и классный руководитель — это был несчастный заморенный пожилой мужчина, одетый немногим лучше, чем я, однажды прямо во время урока у него из носа хлынула кровь, — обеспокоенные моим отсутствием, пытались меня навестить, но на проходной их не пустили». Как не случайно (хотя внешне — не к месту) в «пастернаковском» очерке сказано, что директор школы в шахтерском поселке был «замечательным» (другие — и тоже светлые — донбасско-педагогические воспоминания представлены в главе «Письмо, или Между правдой и молчанием»). Баевский отнюдь не лакирует свою биографию. Вот эпизод из времен в общем «вегетарианских»: ректор корит «вузовского работника» на переаттестации за… слишком большое число научных публикаций; логика железная: много пишет — плохой общественник. Подобных скверных анекдотов (и соответствующих «персонажей») в книге (как не только в ушедшей, но и в сегодняшней жизни) хватает. А написана книга — о другом. О счастье, которое невозможно, если ты не способен стереть случайные черты и увидеть в Пастернаке — Пастернака, в Самойлове — Самойлова, в Лотмане — Лотмана, в друзьях детства, наставниках, коллегах, знакомых — непреходящую ценность каждого из них, в мире — труднонаходимый, но реальный смысл.

Вопрос «Что такое счастье?» был задан Баевскому кем-то из пятикурсников на лекции по теории литературы. Кажется, ответом стала не ключевая глава «Романа одной жизни», а весь этот роман.

Андрей Немзер

7/03/08

Традиция, она же ценность

Открылась ярмарка-выставка «Книги России»

Одиннадцатой Национальной ярмарке-выставке «Книги России» хватило одного — первого — этажа привычного павильона-ангара № 57 Всероссийского выставочного центра. Да и тот укомплектован экспонатами отнюдь не под завязку. Хватает пустующих отсеков (ладно, спишем эту печаль на первый день работы), но и иные «освоенные» блоки глядятся странновато. К примеру, некая книготорговая фирма со звонким именем «Аристотель» заполнила свой закуток (не такой уж маленький) исключительно рекламными буклетами. Допускаю, что сотрудники «Аристотеля» — прекрасные люди, что изо дня в день со всех сил сеют разумное, доброе, вечное, но оттого представленный ими на выставке-ярмарке продукт, увы, осмысленнее не становится. Под сенью же издательств солидных видим в основном давних знакомцев, тех же, что украшают полки более-менее пристойных столичных магазинов. Впрочем, коли постараться, можно и нечто прежде ускользавшее сыскать. На стенде питерской «Азбуки» я не обнаружил одной необходимой мне для работы книги, сборника очерков Булгарина, изданного еще в прошлом году, но почему-то миновавшего московские лавки, — стоило всего лишь два раза спросить одну из обряженных в униформу с издательским логотипом красавиц, как она послала меня к вон тому мальчику, а тот, откликнувшись на троекратное вопрошание, пошел советоваться с почтенной дамой, которая и подтвердила: да, есть у нас такое. Смотрели на меня с искренним изумлением: эк чего захотел, когда у нас тут весь Алексей Иванов, море покетбуков с разной классикой и энное количество дорогих детских книжек с картинками! Но в итоге искомое издание все же продали.

Попытка обрести собрание творений Семена Боброва, грандиозного и чудаковатого стихотворца-архаиста начала ХIX века, только что (впервые за два с лишком века!) выпущенное в свет (серия «Литературные памятники»), обернулась поражением покупателя. Это, наверно, московская «Наука» издала — сообщили мне, сделав большие глаза, на стенде «Науки» питерской. И хоть я знал, что многошумные вирши певца Тавриды и объекта убийственных эпиграмм карамзинистов выпустили в городе на Неве, но перешел (на всякий случай) к стенду московского отделения академического издательства. Где услышал сакраментальное: видите же, что нет.

Некогда престижная серия давно перестала быть дефицитом. И пропыленные (вытаскиваются из подвалов три раза в год — на каждую московскую ярмарку) тома 70-80-х годов, и свежие репринты «памятников» более давних (с непереработанным научным аппаратом, меченым соответствующими знаками советчины), и немногочисленные издания последних лет «пышным букетом» украшают «праздничный стол» (то есть прилавок) «Науки». Боброва я, конечно, куплю: не через неделю, так через две; не завезут в «Москву» или «Фаланстер» (что вряд ли), так в «Академкнигу» (далекий для меня конец города) съезжу. Так что не о моей личной печали речь. Отсутствие на ярмарке этого издания (да, «эзотеричного», нужного только чудакам-филологам, но для них — вне зависимости от качества подготовки текста и комментария — событийного) ясно свидетельствует об отношении фирмы к «Книгам России».

Это вовсе не проблема «Науки». Редкие издательства заготовили к весеннему смотру хоть какие-то новинки (зато нераспроданные в минувшие лета книги тут как тут). Зримо и значимо отсутствуют в 57 павильоне ВВЦ столь разные игроки книжного рынка, как «Олма-пресс» (могучий монстр), «Новое литературное обозрение» (наиболее успешный поставщик интеллектуальной продукции) и, так сказать, срединная (удачно борющаяся за возвращение былой славы) «Молодая гвардия». Хотя первый ярмарочный день отдается на откуп «специалистам», по сути, обычному читателю никто не мешает войти в книжное царство. Только желающих нет. Подходя к 57 павильону, я с изумлением обнаружил, что никакого подобия толпы у касс нет. (Помстилось на миг, что день спутал.) Как не было на открытии никаких значимых персон — церемония свелась к речи главы Роспечати Михаила Сеславинского. Который сообщил, что за десять лет число наименований выходящей за год печатной продукции увеличилось больше чем вдвое (с 46 тысяч до 108), что Россия входит в пятерку самых «книгоиздающих» стран и что, поскольку у нас на дворе год семьи, ярмарка уделит особое внимание семейному чтению. Ага, в первый же день прошел круглый стол на тему «Семейное чтение: уходящая традиция или вечная ценность». Интересно, к какому выводу пришли дискутанты?

Ладно, хватит о грустном. Все же издательство «Время» выпустило книги двух моих любимых поэтов — подарочное издание поэмы Олега Чухонцева «Однофамилец» (с факсимиле рукописи и изящными иллюстрациями Анатолия Семенова, кстати, однофамильца героя этой гротескной и пронзительной городской истории) и «Три поэмы» Тимура Кибирова. Что же до прозы, то открытие ярмарки совпало со стартом нового сезона премии «Русский Букер». В жюри, которому надлежит выявить лучший свежий роман, вошли прозаики Марина Вишневецкая и Леонид Юзефович, критик Сергей Боровиков (Саратов), актриса Евгения Симонова. Возглавит судейскую коллегию один из наиболее авторитетных критиков старшего поколения, бывший министр культуры и посол РФ в ЮНЕСКО, Евгений Сидоров. Надеюсь, работать им будет интереснее, чем мне сегодня в 57 павильоне ВВЦ.

7/03/08

Отрочество длиною в жизнь

О романе Евгения Шкловского «Нелюбимые дети»

Евгений Шкловский — один из самых приметных современных русских рассказчиков. Сказал бы — «ярких», но этот дежурный позитивный эпитет плохо подходит к мягко мерцающей прозе Шкловского, где психологическая точность плавно оборачивается таинственной недоговоренностью, легкое притчевое начало почти без остатка растворяется в неспешном и обстоятельном (на малом текстовом объеме!) воссоздании почти (снова почти!) знакомой повседневной жизни, а ирония неизбежно отзывается в общем-то нескрываемой грустью. Сказал бы — «сильных», но и это слово уводит от сути совсем не агрессивной, обволакивающей и привораживающей, манеры Шкловского. Впрочем, комплементарные характеристики, как правило, прихрамывают, а о моей приязни к работам Шкловского последних лет читатель уже и так догадался. Важно, однако, подчеркнуть: наш герой — рассказчик не только успешный (о его предпоследнем, изданном в 2004 году, сборнике «Фата-моргана» приязненно отзывались вовсе меж собой не схожие критики), но и убежденный. Не знаю, обращался ли раньше Шкловский к «большой форме», но от публики он такого рода опыты утаивал. Даже образчик «промежуточного» жанра — превосходную повесть «Лапландия. История одной болезни» — автор не отдал в журналы (которые часто и, видимо, с удовольствием печатают его рассказы), а спрятал в «Фата-моргане».