Разумеется, Солженицын остро переживал особенность своего проклятого века, по-настоящему начавшегося Первой мировой войной, высвободившей чудовищные силы бесчеловечности и ставшей причиной неслыханных трагедий всех европейских народов, но всего более — народов России. Об этом он с предельной отчетливостью сказал еще в «Матрëнином дворе». Читатели «Красного Колеса» (да и «Архипелага…») не могут не ощущать постоянно являемого контраста докатастрофной России и России, превращенной в Совдепию. Все так, но не стоит сбрасывать со счетов и другую, полагаю, не менее важную, большую мысль Солженицына — мысль о неизменности человеческого рода, каждый представитель которого свободен выбирать между добром и злом.

Напомню эпизод «Ракового корпуса». Идет разговор о стяжателе, построившем дом на уворованные казенные деньги. Вооруженный «непобедимым марксистско-ленинским учением» доцент споро объясняет этот казус:

«— Остатки буржуазного сознания.

Почему же буржуазного? — ворчал Костоглотов.

— Ну а какого же — насторожился и Вадим <…>

— А такого, что это — жадность человеческая, а не буржуазное сознание. И до буржуазии жадные были, и после буржуазии будут!»

Слово «жадность» здесь обозначает не только конкретный грех (впрочем, страшный), но и грех как таковой, от которого человека не может застраховать и самый справедливый и мудро организованный общественный уклад. «Права» зла достаточно велики всегда, но права (и силы) есть и у добра. В коммунистическом аду (и в аду других чудовищных режимов ХХ века) праведники сохраняли свои живые души — об этом Солженицын никогда не забывал. С горечью говоря о том, что Россия (и не только Россия) проиграла ХХ век, строго судя отцов, которые поддались роковому соблазну в 1917 году, зная, что новые времена способны предложить нам вызовы не менее страшные, чем навязанные в ХХ веке, Солженицын уповал на выздоровление России и не терял надежды на человека и человечество.

Андрей Немзер

05/09/08

На погосте живучи, всех не оплачешь

Названа шестерка соискателей премии за лучший роман

Короткий букеровский список сезона 2007–2008 вполне соответствует длинному, по оглашении которого стало совершенно ясно: даже самый закоренелый завистник в нынешней ситуации букеровскому жюри не позавидует, ибо выбирать ему, говоря серьезно, не из чего (подробнее см. «Время новостей» от 3 июля 2008 года). Замени критика Евгения Сидорова (председатель судейской коллегии), прозаиков Марину Вишневецкую и Леонида Юзефовича, критика Сергея Боровикова (Саратов) и актрису Евгению Симонову людьми, ни мало на нынешних арбитров непохожими, результат был бы сущностно тем же. Даже если б сформированная «гипотетическими» «альтернативными» судьями шестерка не пересеклась с наличествующей ни в одной позиции. Конечно, любители обсуждать сравнительные достоинства хрена и редьки находятся всегда (предполагаю, что и сейчас они обнаружатся) но, с другой стороны, никогда на таковых изысканных экспертах свет клином не сходился. Шесть вышедших на финишную прямую романистов не хуже своих соперников. Как попавших в длинный список, так и многих, снятых с дистанции прежде. Не хуже. И не лучше.

Итак, шанс оказаться очередным букероносцем сохраняют: предпоследний лауреат премии «Национальный бестселлер» Илья Бояшов («Армада» — СПб., «Амфора», 2007; на «Большую книгу» претендует другое его изделие, «Танкист»); заслуженный эпатажных дел мастер Михаил Елизаров («Библиотекарь» — М., Ad Marginem, 2007); дебютантка больших литературных ристалищ (она же «темная лошадка») Елена Некрасова («Щукинск и города» — М., «Флюид», 2007; никак не могу признать этот опыт игровой приключенческой фантасмагории с нравоописательными и сатирическими обертонами крупным литературным событием, но удовлетворенно замечу: дочитать его до конца и посильно и невредно); полегоньку входящий в моду (умело выстраивающий литературную стратегию, своевременно шагнувший из «архаичного» «Знамени» в «продвинутое» издательство) Герман Садулаев («Таблетка» — М., Ad Marginem, 2008); Владимир Шаров, на протяжении семнадцати лет упорно и целеустремленно клонирующий («углубляющий», «реформирующий» и проч.) под разными названиями один и тот же «еретический», «провокационный», «трепетный» и томительно скучный роман («След в след», 1991; «Репетиции», 1992; «До и во время», 1993; «Мне ли не пожалеть», 1995; «Старая девочка», 1998; «Воскресение Лазаря», 2002; теперь это сочинение именуется «Будьте как дети» — «Знамя», 2008, № 1–2; отдельное издание — М., «Вагриус», 2008); еще одна «темная лошадка», жительствующая в Вологде Галина Щекина («Графоманка» — М., Тель-Авив, Издательское содружество А. Богатых и Э. Ракитских; как и в случае Некрасовой, здесь испытываешь скорее добрые чувства — печальный, но веселый роман Щекиной обретается в том пространстве, на одном полюсе которого квартирует Евгений Попов, а на другом — Нина Горланова; да и перспективы роста у автора «Графоманки», на мой взгляд, есть).

Дальше, увы и ах, не знаю, что сказать. Ну не могу я ни ликовать, ни скорбеть от того, что жюри вывело из игры роман Андрея Тургенева (Вячеслава Курицына) «Спать и верить», который автор именует «блокадным», а иные читатели — «кощунственным». Не могу, потому как оба эти определения, по-моему, столь же вызывающе неточны, как и определяемое слово («роман»). Пиаровскую же миссию в отношении курицынского «проекта» букериада уже выполнила: не включи жюри «Спать и верить» в длинный список, пересудов (с конспирологическими гипотезами) в литературной тусовке было бы ровно столько же. Вот Дмитрия Быкова («Списанные») и Павла Басинского («Русский роман…») чашей на первом пиру (этапе) обнесли — славы у этих остроумных литераторов (право слово, зря полагающих себя прозаиками) от того не убавилось. Как и у Александра Архангельского, чью «Цену отсечения» отсекли от Букера только сейчас. Пожалуй, странно, что не приветили судьи Анатолия Кролева («Сгинь, коса» — в «знаменской» версии, «STOP, коса» — в книге «Гелеоса») — как ни крути, Королев пишет настоящую прозу. Я совсем не поклонник его маньеристских страшилок с гностическим душком (о чем заявлял публично не раз и не два), но, окажись членом судейской бригады, точно голосовал бы за включение «смертоборческой» истории в шорт-лист. Только и тут заковыка наличествует: иные вещи (в том же ключе выстроенные) удавались Королеву лучше. И даже из-за неудачи Евгения Шкловского, чей роман «Нелюбимые дети» мне душевно близок (см. «Время новостей» от 12 марта 2008 года), в жюри камня не брошу: все-таки роман этот уступает «малой прозе» Шкловского да и адекватно прочитывается при ее свете. О прочих отпавших соискателях умолчу — а то ненароком сложится гимн взыскательным судьям.

Понятно, что при таком раскладе «болеть» за кого-нибудь невозможно, а гадать о победителе — не интересно. Неплохо было бы поощрить Щекину или Некрасову — но тогда стоит временно переименовать премию в стипендию для подающих надежды. Забавно было бы увидеть лауреатом кого-то из «адских маргиналов» (хоть Садулаева, хоть Елизарова, хоть Бояшова, пока еще не перекупленного крутой московской фирмой) — но тогда придется объявить Букера «дочкой» Нацбеста (тоже не беда). Лучший же способ порадовать пишущую братию — награждение Шарова. Во-первых, на любви к нему сходятся либеральная редакция «Знамени» и пламенный ругатель всех закоснелых журналов (а «Знамени» — в особенности) Виктор Топоров. Во-вторых, неприязни Шаров теперь, кажется, ни у кого не вызывает. (Готов признать: Шаров — писатель. Как Королев, о коем смотри выше. И в отличие от весьма многих квалифицированных литераторов, берущихся не за свое дело и иногда стяжающих успех.) В третьих, отрадно будет вспомнить девиз графа Клейнмихеля — Усердие все превозмогает.

Но и при любом другом решении жюри повода для огорчения не будет. Раньше (и без связи с новейшим букеровским циклом) надо было плакать. Или (того лучше!) — думать. О том, что происходит с русским романом и его авторами.

Андрей Немзер

03/10/08

Еще одно, последнее сказанье

Вышло комментированное издание трагедии Пушкина

Пушкинистика остается как самой развитой и яркой, так и самой проблемной (коли не сказать — конфликтной) дисциплиной отечественной историко-филологической науки. Ни об одном русском писателе не сказано так много, как о Пушкине. Дело понятное: Пушкин занимает в русской культуре исключительное место, а попытки переоценить его роль (сколь угодно дерзкие и внешне эффектные) лишь укрепляют расплывчатый, но неколебимый национальный миф. Мало того, что пушкинисты (классики науки, полузабытые исследователи, работавшие в XIX и XX веках, сегодняшние принадлежащие разным школам профессионалы, неизбежные в любую пору дилетанты, азартно изобретающие то велосипед, то вечный двигатель) весьма несходно трактуют буквально любой пушкинский текст, мало того, что существуют вполне реальные задачи, у которых сегодня нет однозначных решений (а возможно их не будет и никогда), мало того, что «общекультурные», то есть надиктованные политикой и/или модой, колебания вытесняют на периферию те пушкинские сочинения, что еще вчера казались «самыми важными»… Досадно, конечно, но подобные «пригорки и ручейки» присущи изучению всякого большого художника. Кажется, однако, ни в каком ином случае так резко не ощущается контраст между накопленным богатейшим опытом интерпретаций жизни и творчества поэта (противоречивых, но и дополняющих друг друга) и стереотипным общественным представлением о «культурном герое» и его свершениях.

Изменить такое положение дел в обозримом будущем едва ли удастся, но и смиренно принимать его как необоримую данность тоже невозможно. Академическое издание «полного Пушкина», над которым уже много лет идет работа в Институте русской литературы РАН (Пушкинский Дом), будет закончено еще очень нескоро. (Укорять пушкинодомских текстологов и комментаторов за «медлительность» осмелится только дикарь, вовсе не представляющий себе масштабов и трудоемкости подобного предприятия.) Меж тем прежние пушкинские издания, в том числе — академические («большое» — в семнадцати томах, «малое» — в десяти), во многом сильно расходятся с теми представлениями о наследии «первого поэта», что — при всех оговорках — сложились в научном сообществе, но «на стороне» либо игнорируются вовсе (средняя, а зачастую и высшая школа), либо трансформируются довольно причудливым образом (беллетристика, эссеистика, театральные и кинематографические прочтения).

Мысль о необходимости суммировать знания о пушкинском наследии и обозначить контуры толкования ключевых текстов (и перспективы дальнейших штудий) легла в основу проекта «комментированного издания» сочинений Пушкина под редакцией известного американского русиста Дэвида Бетеа. Проект осуществляют исследователи, работающие в разных странах и научных центрах (в том числе — сотрудники Пушкинского Дома). Начать было решено с факсимильного воспроизведения прижизненных книг Пушкина, что позволило сделать акцент не на «критике текста» (установлении «верной» редакции), но на истории замысла и анализе и интерпретации того текстового извода, что был достоянием пушкинских современников. В 2006 году «Новое издательство» открыло проект первой частью «Поэм и повестей Александра Пушкина» (1835); комментарий, предельно насыщенный и концептуально смелый (местами — по мнению некоторых коллег — несколько рискованный), к составившим том «Руслану и Людмиле», «Кавказскому пленнику» и «Бахчисарайскому фонтану» написал Олег Проскурин (при участии Никиты Охотина). Вторая часть «Поэм и повестей» («Братья-разбойники», «Цыганы», «Граф Нулин», «Полтава», «Домик в Коломне», «Анджело») пока еще в работе — ее опередил «Борис Годунов».

Сегодняшнее понимание трагедии представили читателю авторитетные исследователи из Пушкинского Дома — Мария Виролайнен, Лидия Лотман и Сергей Фомичев (раздел о стихе «Бориса Годунова» написан Еленой Хворостьяновой; раздел о ранней рецепции трагедии — с участием Татьяны Китаниной). Важнейшая заслуга комментаторов — четкое разделение двух редакций пьесы, той, что писалась в Михайловском и была названа «Комедией о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве» (ее текст дан в приложении), и той, что досягнула печати — под привычным нам именем — только в 1831 году (текст воспроизведен факсимильно). Это совсем не мелочь, ибо читаем мы обычно «нечто среднее» — готовя текст к печати, Пушкин внес в него ряд исправлений (самое известное — введение финальной ремарки о безмолвии народа) и убрал три сцены. В наших изданиях (базирующихся в целом на редакторском решении Г. О. Винокура, готовившего текст для «большого» академического издания) поправки учитываются, две сцены («Ограда монастырская» и «Замок воеводы Мнишка в Санборе. Уборная Марины») даются в приложении, но сцена «Девичье поле. Новодевичий монастырь» (с ее всем памятными натиранием глаз луком и мазаньем слюнями) инкорпорируется в текст 1831 года. Меж тем «цензурный» характер исключения этого эпизода Пушкиным, во-первых, строго не доказан, а во-вторых, не отменяет вопроса об эволюции эстетических и историософских воззрений поэта. (Это не значит, что знакомое нам с детства редакторское решение Винокура должно быть квалифицировано как вынужденное исключительно идеологическим контекстом советских 1930-х годов. Даже «заблуждения» — тоже недоказуемые! — ученых такого масштаба дорогого стоят.)

К другим достижениям комментария следует отнести тщательное исчисление пушкинских заимствований из «Истории Государства Российского», толкование шекспировских реминисценций, стиховедческий раздел, сводку суждений современников о трагедии. Обилие введенного в оборот материала должно облегчить работу по интерпретации пушкинской пьесы и в ее первоначальной версии, и в печатном варианте. Но для того потребуется более пристальный взгляд на два «ближайших контекста» — ссылки в Михайловское и поворотного в жизни поэта 1830-го года, потребуется энергичная «историзация» пушкинского шедевра, отнюдь не отменяющая его глубоких «вневременных» смыслов, отнюдь не сводящихся к двусмысленной апологии «мнения народного», укорененной в долгой традиции (но и не чуждой «актуальности» 1830 года) финальной ремарке и бесспорной истине «Да, жалок тот, в ком совесть нечиста».