Потому что иначе написать сочинение на подобные темы может только человек особой стати. Читавший не только программную классику, но какие-никакие историко-литературные труды. Привыкший видеть в произведении — проблему. Угадывающий экзаменаторские каверзы. Понимающий, что словесность не проще физики с химией. (Школа крайне редко умеет в этом убедить.) Иными словами, нужен либо выраженный филологический дар (не важно, что абитуриент хочет быть вовсе не филологом, а, скажем, историком, социологом, философом), либо — подготовка под руководством весьма компетентного наставника. (Сколько в Москве, а тем более — в России, учителей-словесников, которые в состоянии готовить филологов, — считайте сами. По-моему, избытка не наблюдается.)

Я не против того, чтобы наши дети (даже те, что станут совсем не гуманитариями, а инженерами, врачами, слесарями или банковскими клерками) получали в школе филологические ориентиры. Но пока этим не пахнет, бессовестно предлагать им рассуждать о «функции пейзажа» и сходных материях. С толком о Щедрине и Булгакове в состоянии написать единицы. Судьба проигравших печальна, но меня гораздо больше занимают те, кто получит за позавчерашние работы высокие баллы. Простой ведь вопрос возникает: если у нас столько сверхдаровитых абитуриентов (на все факультеты МГУ хватает), то куда они деваются потом? И откуда берутся дипломированные гуманитарии, не способные распознать пушкинскую цитату и назвать дату Куликовской битвы? В университете что ли таланты теряют? Или все-таки обходятся без оных при поступлении, организованном по самым строгим критериям?

P. S. Абитуриентов предупреждают: что-либо рисовать в черновике нельзя — кубик, скрипичный ключ или иная закорючка будут толковаться как сигнал коррумпированному экзаменатору. Бедный Пушкин! Он бы, с его привычкой набрасывать на полях то ножки, то лошадей, то дамские профили, точно с экзамена вылетел! Бедные коррупционеры! Они не в состоянии определить своего клиента по первой фразе сочинения…

09.07.2008.

Счастье у разбитого корыта

О новой повести Бориса Екимова

Действие первой главы повести Бориса Екимова «Предполагаем жить» («Новый мир», № 5, 6) разыгрывается в здании банка. Герой заходит туда случайно: «Молодой человек просто шел по улице, томимый жарой, почуял прохладу за этими стенам, поднялся по ступеням. Стеклянные бесшумные двери гостеприимно раздвинулись перед ним, приглашая». Сильной сюжетной нагрузки вступительный эпизод не несет. Хотя повествование начинается страшновато («Два охранника — крепкие ребята в форме — ловко подхватили нарушителя под руки, считай, понесли его как пушинку. В сильных руках он бился, словно птица, кричал:

— Не надо!! Не надо меня забирать! Я не хочу в темноту! Помогите!! Я ничего плохого не делал! Мне было жарко! Понимаете, жарко!!»), ни в чем не повинного Илью Хабарова узнает и выручит опытный начальник службы безопасности. Более того, приключение в банке не надломит психики героя. (Как, впрочем, и предшествующее, гораздо более страшное: его, сына владелицы сети магазинов и хлебозавода, младшего брата кандидата в мэры города-миллионника, похитили и продержали несколько суток в холодном темном подвале.) Сцена введена ради монолога Ильи — травмированный недавней бедой, только что ставший свидетелем мгновенной смерти своего больничного знакомца, истомленный городской жарой, он сперва принимает офисную декорацию («рукотворный поток в конце пути своего, на первом этаже вестибюля, растекался невеликим озерцом в каменном ложе с зелеными берегами и исчезал около огромной стенной мозаики, изображавшей реку, зеленый луг, а дальше — лес»), а уяснив, что к чему, горько сетует: «Обманная река! Обманный лес! А надо жить по-настоящему. Должна быть настоящая река… Мы должны жить у настоящей реки, у живой воды, потому что это одна из радостей, самых великих, нашей единственной жизни».

О жизни у воды будут потом грезить самые разные персонажи — от обреченного соузника Ильи до олигарха-миллиардера (вполне симпатичного, но, судя по всему, тоже обреченного). Известно, как заканчивается ставшая заглавьем повести пушкинская строка — да в тексте и прямо цитируется: «Пора, мой друг, пора…». Как и финал «Сказки о золотой рыбке», который дядюшка героя, бывший «большой милицейский начальник», а ныне подручный амбициозного молодого олигарха, считает «счастливым»: «— Как нынче говорят, хеппи-энд, сказка…

— Какой же это — счастливый? — засмеялся Илья.

— Очень счастливый, Илюша…. Где старуха сидит?

— У разбитого корыта.

— У своей землянки она сидит, дурачок, на пороге дома родного. А могла бы так загреметь… Рыбка-то не простая, друг мой, а золотая. Могла бы эту старушку так законопатить… А она ей и землянку оставила, и старика-кормильца. Все живые, здоровые… Одним словом, как в сказке». Тертый мужик думает о том, что ждет его великолепного (повторю — не только «крутого», но и обаятельного, не утратившего человечности) хозяина — старые знакомцы из высших сфер только что ему намекнули: миллиардер слишком высоко берет, пора бы остановиться. Но раздумья его, в которых сплетаются холодный расчет (не лучше ли спрыгнуть с колесницы, если возничего не остановишь), тоска уставшего человека по покою и воле и осознание невозможности выйти из «дела» (отказаться от бешеных денег, без которых уже нельзя обойтись) странным образом аукаются с благословляющим сегодняшнюю полунищую жизнь рассуждением терпеливой деревенской старухи, помнящей не только позднесоветское (весьма относительное) благополучие, но и годы раскулачивания. Старуха живет у реки с внуками и правнуком (дети в основном на заработках, хорошо, если не очень далеко от дома; любимый сын — отец главного героя, замечательный доктор, о котором помнят и в родном хуторе, и в большом городе — безвременно умер) — и радуется тому, что Бог дает. Кажется, все просто: с одной стороны — новые (хоть в большинстве — с советским прошлым) хозяева жизни, которые никак не могут остановиться, с другой — вечная терпеливица. Только напрашивающихся банальных выводов (добрые и честные бедняки, бессовестные жадные скоробогачи) из повести Екимова вытянуть невозможно. Как ни жалеет писатель порушенную деревенскую жизнь, хамства и злобы многих разоренных селян он не прячет; как ни понятны укоры «деловым людям», почти никого из них невозможно счесть только корыстолюбцем. Должен же кто-то налаживать хлебозаводы и закупать линии детского питания? И разве став мэром (если станет), старший брат героя не принесет городу пользы? И кто в конце концов позаботится о сирых и убогих, если не те же богатеи, у которых постоянно кто-то просит денег? И кому полегчает, если могучего олигарха (тратящего свою прибыль не только на тримальхионовы пиры — хоть и на них тоже) «остановят», то есть вычеркнут из жизни? (Возможно, именно это и происходит в финале повести, хотя точных сведений о катастрофе, в которую попали долларовый миллиардер и верно служащий ему отставник-миллиционер, нет, а главный герой заставляет себя верить в лучшее.)

Сила Екимова в том, что он не навязывает читателю «мораль» даже там, где вроде бы ему самому все ясно. Разные эпизоды мягко корректируют друг друга. Боль и ужас не отменяют надежды и доверия к человеку, вне зависимости от того, при каких он башлях и в каком чине. Да, лучше жить у реки — но кому и когда это удастся? А те, кому выпала «речная» доля, тоже от бед совсем не застрахованы — жадность, зависть, бессовестность на чарующие пейзажи не глядят.

В «банковском» эпизоде Екимов вводит главную — печальную и светлую — мелодию своей повести. Но значение его не только в том — начальная сценка глубинно достоверна. Достоверны городской жар и прохлада офиса, достоверны «обманная река» и ее «разоблачение», достоверны монолог раздерганного героя и деловитость бывалого начальника охраны. И ощутив глубинную реальность «служебного» эпизода, ты веришь всему остальному, видишь вживе донской хутор и грандиозное празднество у олигарха, страшный подвал и уютную старую квартиру, праведную старуху и приобыкшую к роскоши генеральшу, толкового фермера и обнаглевших пьяниц. Видишь жизнь. И не знаешь, что будет дальше. С героями Екимова. С Россией. С нами. «Солнце уже поднялось высоко в полудень. И нужно было что-то делать: куда-то звонить, что-то узнавать… Потому что Интернет твердил и твердил свое: “Имеются жертвы”».

Андрей Немзер

11.07.2008.

Избравший милосердие

Умер Анатолий Приставкин

Анатолий Игнатьевич Приставкин не дожил до семидесяти семи лет. У него было страшное детство: в военную пору мальчик остался без родителей и попал в детский дом. Ужас тогдашнего существования (жестокость и корыстолюбие взрослых начальников и полное бесправие малолеток, бесконечно унижающее человеческое достоинство и зачастую взращивающее ответную свирепость) он запомнил навсегда. У подростка хватило сил преодолеть навязываемый обстоятельствами выбор — быть растоптанным или превратиться в зверя; он своевольно покинул педагогический застенок. Жил голодно и трудно, но на дно не опустился. Приставкин хотел стать писателем — и стал им. Отслужив в армии, поступил в Литературный институт, который закончил в 1959 году. Надо вдуматься, какими душевными (да и физическими) усилиями был оплачен этот приход в литературу.

В 60–70-е годы Приставкин пишет приметные, хотя и не слишком «громкие» книги, чередуя истории с производственным оттенком («Записки моего современника», цикл «ангарских» повестей — еще студентом писатель побывал на строительстве Братской ГЭС) и лирическую, пейзажно-поэтическую прозу («Селигер Селигерович»). Тема искореженного детства возникает в горькой, хоть и снабженной просветленным финалом повести «Солдат и мальчик» (1977). Написанный в середине 70-х социальный роман «Вор-городок» претерпел изрядные цензурные мытарства и был опубликован под нейтральным названием (урезали первое слово): сильного резонанса он, однако, не вызвал.

В начале 80-х в литературной среде начали циркулировать толки о новой — законченной в 1981 году — повести Приставкина. Абсолютно запретной была сама тема — сталинская расправа с народами Северного Кавказа. Обычно рассказывающие о повести, тему эту обозначив, добавляли: такое едва ли напечатают. И формально были правы — не только взрывоопасный (а потому трусливо табуированный властью) сюжет, но и весь строй повести о противоборстве человеческой чистоты (воплощенной в детях) и тоталитарного насилия, презрения к личности, своекорыстной жестокости был совершенно неуместен в расползающемся царстве недальновидного лицемерия и циничного равнодушия. Повесть «Ночевала тучка золотая…» была напечатана в 1987 году «Знаменем», что стало впечатляющим общественным событием. Меж тем достоинства этой — неслучайно озаглавленной строкой Лермонтова — печальной истории отнюдь не сводились к «чеченской» теме. В повести клокотали гнев и жажда справедливости, но не менее были важны душевная мягкость, непоказное сострадание к жертвам зла, поэтическая теплота. Чистота детского духа и таинственная гармония природного мира были прописаны здесь не менее впечатляюще, чем чудовищные преступления советского режима и взращенных им злобных и патологически эгоистичных рабов-хозяев. Всемирный успех этой бесспорно лучшей книги Приставкина был, разумеется, поддержан перестроечной эйфорией, но отнюдь не ей одной обусловлен.

В 90-е годы Анатолий Приставкин возглавлял Комиссию по помилованию при Президенте Российской Федерации. Когда будет написана история этой комиссии (а это рано или поздно случится), станет ясно, какую поистине великую роль сыграла она в истории нашего общества. Борьба за жизнь тех, кто был осужден (пусть в соответствии с законом) на небытие, вводила в развращенное десятилетиями коммунистической бесчеловечности общественное сознание простую и великую мысль о бесценности всякой человеческой жизни. Комиссия спасала приговоренных к «высшей мере» от смерти и одновременно напоминала о непреложности заповеди: Не убий. Приверженцы «воспитания убийством» не сдают (и не намерены сдавать) своих позиций, но все же Россия соблюдает мораторий на смертную казнь. В том немалая заслуга всех членов комиссии по помилованию (уже давно распущенной, хотя дела для нее в сегодняшней России, увы, очень много) и ее председателя Анатолия Приставкина.

Согласно самодовольной «логике» насилия, черные детдомосвские годы должны были вывихнуть душу ребенка, напитать ее ненавистью к миру и презрением ко всякому «другому», настроить на волчий лад. Судьба автора повести «Ночевала тучка золотая…», неопровержимо доказывает: логика насилия не только бесчеловечна, но и лжива. Анатолий Приставкин не забыл свою детскую боль (хотя, быть может, в счастливую пору литературного дебюта и пытался уйти от нее) — он понял, что боль у всех одна (ибо род человеческий един), и потому в наш жестокий век избрал милосердие. Светлая ему память.

Андрей Немзер

14.07.2008.

В защиту бумаги

Пресс-центр премии «Большая книга» оповестил широкие читательские массы о том, что они могут сказать свое весомое слово о состоянии новейшей русской литературы. Всякий желающий волен выставить оценки десяти соискателям самой крупной в России награды за писательские свершения (о коротком листе «Большой книги» см. «Время новостей» от 29 мая) путем интернет-голосования. На итоги конкурса оно не повлияет, но автор, завоевавший символический приз читательских симпатий, наверняка будет приятно польщен, а критики и журналисты обретут законный повод вдоволь порассуждать о том, насколько совпадают (или не совпадают) вкусы публики и определяющих судьбу премии членов Литературной Академии. Голосования такие практиковались и в ходе двух отшумевших «большекнижных» сезонов, особых сенсаций они не принесли (в Литературной Академии членствуют далеко не одни литераторы-эксперты, так что резкая сшибка мнений «академического» и «читательского» сообществ едва ли стоит в повестке дня), но толику забавности в премиальный сюжет добавили. Прежде читатели располагали лишь списком книг-претендентов, каковые должны были разыскивать самостоятельно. Теперь организаторы «Большой книги» решили облегчить им жизнь, разместив тексты сочинений-претендентов на той же сетевой странице, где будет проходить голосование — http://bigbook.ru/vote.