Особенно на том фоне, какой создали «великим незнакомцам» остальные продолжающие борьбу за премию опусы, с коими я худо-бедно, но знаком. А также их незадачливые соперники. Ну да, в список не попало несколько интеллектуальных сочинений, которые вроде как почитаются «модными»: «Русский роман…» Павла Басинского, «Списанные» Дмитрия Быкова, «Асфальт» Евгения Гришковца. Что ж, они не лучше и не хуже «Цены отсечения» Александра Архангельского (М., «Астрель», 2008), «Армады» Ильи Бояшева (СПб., «Амфора», 2007) или «Спать и верить» Андрея Тургенева (М., «Эксмо», 2007). Одним на «Большой книге» повезло, другим — на Букере. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. И Дмитрий Липскеров («Белая горячка. Delirium tremens» — М., «Астрель», 2007) остается все тем же всегдашним «провокационным» и скучным Липскеровым вне зависимости от того, вошел ли его «новый» труд в какую-либо обойму, и Владимир Орлов («Камергерский переулок» — М., «Хранитель», АСТ, 2008) пребывает клоном автора «Альтиста Данилова» (было ли что клонировать — вопрос отдельный) при любой погоде, и от Михаила Елизарова («Библиотекарь» — М., Ad Marginem, 2007), методично рвущегося к славе самого гиньольного автора, пишущего как бы на русском языке, никаких новостей не слышно, и Ксения Голубович («Исполнение желаний» — «Волга – XXI век», 2008, №№ 1–2) может показаться утонченной писательницей лишь при о-о-чень большом желании, и об Илье Штемлере («Сезон дождей» — СПб., Издательство К. Тублина, 2008) лучше бы молчать погромче. Как и о подавляющем большинстве потенциальных букероносцев. Простите великодушно, но название романа Евгения Новицкого («Лучшая книга о любви» — «Волга – ХХI век», 2007, №№ 7–8) не соответствует истине. Хотя вообще-то лучших (если забыть про «Анну Каренину») книг о любви в мировой литературе довольно много. Впрочем, все познается в сравнении — те, кому довелось перелистывать творение знатного телеведущего Юрия Вяземского «Сладкие весенние баккуроты. Великий понедельник. Роман-искушение» (М., «Рипол классик», 2007) должны меня понять. Но в отсутствие настоящей словесности даже «успех» этой глянцевой пошлятины (назвать сей репортаж из Иудеи 33 года нашей эры кощунственным — много чести) кажется «объяснимым». Что имеем, то имеем.

Есть ли в списке книги, которым я желаю успеха? Есть: смешная и энергичная «Графоманка» Галины Щекиной (М., Тель-Авив, Издательское содружество А. Богатых и Э. Ракитской, 2007), не худо придуманный роман Елены Некрасовой «Щучинск и города» (М., «Флюид», 2007), «крутая» «Таблетка», входящего в моду Германа Садулаева (М., Ad Marginem, 2008), далеко не близкие мне (но свидетельствующие о реальности писательского дара, пусть и довольно монологичного) работы Анатолия Королева («Сгинь, коса!» — «Знамя», 2008, № 5) и Владимира Шарова («Будьте как дети» — «Знамя», 2008, №№ 1–2), наконец, роман Евгения Шкловского «Нелюбимые дети» (вошел в его книгу «Аквариум» — М., «НЛО», 2008; о нем см. «Время новостей» от 12 марта). Конечно, лучше будет, коли награда достанется кому-то из этих писателей. Лучше — но не сильно. Как и от поправок, которые можно было бы внести в букеровский лонг-лист. Припарки помогают живым.

Андрей Немзер

03/07/08

Свивайте венцы из колосьев златых

Собрание сочинений Жуковского приросло балладным томом

Выход в свет очередного (по нумерации — третьего) тома Полного собрания сочинений и писем Жуковского (М., «Языки славянских культур») — событие бесспорно радостное и значимое. Совсем недавно, отмечая 225-летие великого поэта (см. «Время новостей» от 8 февраля), приходилось с тоской констатировать: замечательное издание, за которым стоят годы подвижнической и бескорыстной работы содружества филологов из Томского университета, не может стать читательским достоянием из-за привычной (но от того не менее оскорбительной) нехватки денег. До сих пор утешаться приходилось тем, что из подполья вынырнула пятая часть задуманного двадцатикнижья (два тома лирики и два — дневников), теперь — с появлением «балладного» тома — можно прибавить пафоса: сделана уже четверть дела.

Количественные показатели всей правды не говорят. Бесспорно, что эпистолярная часть Собрания потребует особо тщательной и напряженной работы, сопоставимой с той, что была проделана при обнародовании дневников. Корреспонденция Жуковского огромна, прежние издания писем заведомо неполны, даже хорошо известные тексты нуждаются в радикальном пересмотре, а круг затрагиваемых в этом богатейшем эпистолярии сюжетов — политических, литературных, религиозно-философских, бытовых — ставит перед публикаторами (истолкователями) множество сложнейших проблем. Конечно, именно издания полной и комментированной переписки Жуковского ожидают с особым нетерпением исследователи русской культуры (истории, политики) первой половины XIX столетия. И ждать его им (нам), видимо, придется еще довольно долго — тут проблема к «материальным сложностям» не сводится, а сетовать на исследовательскую неспешность позволит себе только полный невежда.

Совсем иной сюжет — обнародование собственно литературного наследия Жуковского, тексты и комментарии к которому в целом уже готовы. Здесь пробуксовка издания вызывает тяжелую грусть, переходящую в раздражение. Да, поэтические тексты Жуковского по большей части доступны. (Хотя и тут необходимы оговорки — некоторые поздние сочинения не переиздавались с дореволюционной поры; с духовной и политической прозой дело обстоит еще сложнее.) Но научные издания классиков (а Жуковский — ключевая фигура в истории русской словесности) призваны не только (да и не столько) удовлетворять читательский интерес (кстати, новых приличных изданий Жуковского «для публики» у нас постыдно мало), но и суммировать наличествующие на сегодня знания о писателе, творческой истории и поэтике его сочинений, их бытии как в узком (время создания), так и широком историко-литературном контексте. Изучение наследия Жуковского в последние годы не стояло на месте — его личность и его литературное дело специалисты представляют себе куда объемнее, чем даже тридцать лет назад, когда старшие из томских исследователей начинали примериваться к своему капитальному труду. Многочисленные новации, однако, распылены по разным ученым сборникам — именно Собрание позволяет увидеть картину в целом.

Так и происходит в новоизданном томе, посвященном главному и «знаковому» жанру Жуковского — балладе. Той самой балладе, что вызывала раздражение неприятелей поэта и снисходительные усмешки его не слишком дальновидных литературных союзников. Баллады Жуковского выявили грандиозный лирический потенциал сюжетного стихотворного текста — не теряя «занимательности» (она-то, как всегда, и влекла к «страшным историям» о злосчастной любви, мрачных преступлениях и вмешательствах нежити в человеческие судьбы обычного, то есть охочего до тайн, страстей и приключений, читателя), они могли разворачиваться в сторону психологии или метафизики, приобщать к сокровенной стороне души и судьбы поэта, ненавязчиво объяснять читателю, сколь загадочен и тревожен окружающий его мир. «Экзотичность» баллад не понижала, а повышала уровень их достоверности. Их игровая стать (прямо манифестированная в метаописательном жанровом манифесте — гениальной «Светлане») не снимала, но упрочивала внутреннюю серьезность этих непонятных (влекущих и дразнящих) безделок. Наделив новую русскую поэзию несколькими сквозными сюжетами, привнеся в нее отчетливо новые, но способные причудливо взаимодействовать с казалось бы отнюдь не «балладной» тематикой стиховые размеры, соединив повествование с исповедальностью, а обстоятельность рассказа со всегда ощутимой — акцентированной — музыкальностью (у наследников Жуковского его музыка будет всячески трансформироваться, выступать в разных и неожиданных обличьях, но и сохранять свой особый строй), «сии чудесные виденья» (слово Пушкина) отозвались и в мучительных фантасмагориях Лермонтова, и в заземленных историях Некрасова, и в суггестивных напевах Фета, и в иронически-торжественном ладе А. К. Толстого, и в мистических озарениях Блока, и в чеканно-маньеристской риторике Гумилева, и в стройных кошмарах Ходасевича…

Величие (и огромную строительную энергию, смысловую перспективность) баллад Жуковского видишь, разумеется, и при обращении к отдельным шедеврам (тут в равной мере важны в свою пору до дырок зацитированные «Светлана», «Лесной царь» или «Торжество победителей» и издавна пребывающие на периферии культурного сознания, но от того не менее прекрасные «Ахилл», «Граф Гапсбургский» или «Алонзо»), но с особенной ясностью понимаешь, каким чудом мы обладаем, читая баллады подряд, отслеживая мотивные, интонационные, метрические переклички, улавливая авторские самокоррекции (Жуковский любил себя «переписывать», вовсе не отменяя «новым» текстом «старого»), повторяя таинственный четвертьвековой маршрут поэта от первых его балладных строк до последних, от «Где ты, милый? / Что с тобою? / С чужеземною красою, / Знать, в далекой стороне /Изменил неверный мне; / Иль безвременно могила / Светлый взор твой угасила». / Так Людмила, приуныв, / К персям очи преклонив, / На распутии вздыхала. / «Возвратится ль он, — мечтала, — / Из далеких чуждых стран / С грозной ратию славян?» («Людмила», 1808) до Свивайте венцы из колосьев златых; / Цианы лазурные в них заплетайте; / Сбирайтесь плясать на коврах луговых; / И с пеньем благую Цереру встречайте: / Всю землю богинин приход изменил; / Признавши ее руководство, / В союз человек с человеком вступил / И жизни постиг благородство («Элевзинский праздник», 1833). Понятно, что в принципе такая возможность была у нас и раньше, но сейчас, когда каждая баллада сопровождена подробным (учитывающим работу многих исследователей) комментарием и сводкой основных вариантов, контуры жанра точно очерчены статьей Н. Ж. Ветшевой и Э. М. Жиляковой, а специфика балладного стиха Жуковского детально описана С. А. Матяш, единый (и разноликий), неисчерпаемо богатый балладный космос Жуковского кажется более близким, «обжитым» и в то же время многообещающим. Даже для тех, кому он и прежде был совсем не чужим.

Едва ли не в любой работе о Жуковском мы прочтем, что поэт двигался от баллад к повестям в стихах, сказкам, эпосу. Будем надеяться, что путь этих жанров (очередных томов Собрания) к читателю будет менее тернистым, чем балладная тропа.

Андрей Немзер

08.07.2008.

Бедные сочинители

Позавчера будущие гуманитарии, решившие связать свою судьбу с Московским университетом, писали сочинение. Старейший наш вуз неуклонно блюдет традиции: тут сохранили не только само сочинение, но и памятный с позднесоветских времен расклад тем: одна — по словесности первой половины XIX века, другая — по второй, третья — по ХХ столетию. (Между прочим, в отсутствие устного экзамена эта модель провоцирует абитуриента сосредоточиться на одном периоде, то есть «учить» либо Пушкина с Гоголем, либо Толстого с Чеховым, либо Маяковского с Булгаковым. Казалось бы, реальный повод для тревоги, но патентованные «хранители культуры» этого сюжета почему-то не обсуждают.) На одном из факультетов предложен был такой вот ассортимент: 1) Пейзаж и его функции в «Герое нашего времени»; 2) Способы сатирических изображений в «Сказках» Салтыкова-Щедрина; 3) Тема творчества в «Мастере и Маргарите». Не важно, что это за факультет, важно — что не филологический. В отличие от предложенных абитуриентам тем, дабы совладать с которыми, требуется не только знание классических текстов, умение связно излагать мысли, общая грамотность и элементарные стилистические навыки, то есть то, чему учат (по крайней мере — обязаны учить) в средней школе. Все три темы предполагают решение нетривиальных филологических задач. Одну из них — первую — я и сам решал. Только не в пору поступления на филфак МГУ, а заканчивая аспирантуру, когда писал для «Лермонтовской энциклопедии» статью «Пейзаж». Где объяснял, какую роль играют «природные» фрагменты в разных сочинениях Лермонтова, как «символичность» взаимодействует с «документальностью», как в пейзажах отражаются эмоции автора, как они «работают» на раскрытие характеров персонажей и т. п. Писать было очень трудно. А раздел о «Герое нашего времени» — мучительно. Именно потому, что сперва казалось: да что тут думать, все же ясно, горы с горцами, море с контрабандистами, воды с «водяным обществом» (знамо дело, контраст), ну и звездное небо в «Фаталисте». Держу пари, что лучшие из тех, кто шел по моей тропинке позавчера, выдали примерно то же (хотя про звезды, наверно, мало кто вспомнил). Что ж, они получат законные «неуды», а упрямых на апелляции укорят: где ж «функция»-то? Про авторскую позицию в обрамляющем рассказе «Бэлы» объяснят, про точку зрения Печорина в «Тамани», а если сидящий на «отбое» экзаменатор почует прилив вдохновения, то еще и ткнет носом в «холодный кипяток нарзана» (мол, скрытая характеристика героя). И побредет бедный двоечник домой, кляня свое дремучее невежество.

Равно как его собрат, что, самоуверенно выбрав булгаковскую тему (как почти все тинэйджеры, он влюблен в роман, на анализ которого в школе обычно не хватает времени), написал о том, какой мастер был талантливый и честный и как плохо ему жилось в советском государстве. Может, даже уродливых обитателей «Грибоедова» помянул. Но скорее всего не объяснил, почему мастер не желает именоваться писателем, почему его роман совпадает с рассказом Воланда, почему рукописи не горят. То есть угодил прямиком в ловушку, которая была ему заботливо приуготовлена.

О прямых кандидатах в «клуб самоубийц», что схватились за вторую — щедринскую — тему, умолчу. Туманность формулировки может соперничать лишь с ее безграмотностью: «изображения» обычно бывают «чего-то» («кого-то»), а под «способами», видимо, надо понимать «приемы». Давай, лепечи про «эзопов язык» и «гиперболу», гони повторы, обличай проклятую царскую цензуру — мы тебе тут «фактическую ошибку» впаяем, ибо «Сказки» печатались вполне легально. Поплачь на родительском плече, что «материала» тебе не хватило (в принципе школьник должен знать две-три сказки, большего не требуют, а если не сумел о них поумствовать — сам виноват), а в школе про Щедрина ничего не рассказывали. (Редкому словеснику удается в 10-м классе — после «Преступления и наказания» и «Войны и мира» — не скомкать даже Чехова. Щедрина зачастую просто пропускают.) Поплачь — в другой раз умней будешь. Напишешь про менее «страшных» Лермонтова либо Булгакова. Со сходным — катастрофическим — результатом.