Дерзну сказать, что в «Боге дождя» история недозволенного чувства утратила тот привкус «невероятности» (и, стало быть, интригующе-пугающей притягательности), который был так силен в прежней версии. Да, любовь к монаху для верующей — страшное испытание. Ну, а если бы героине досталось полюбить женатого мирянина? Или человека, утратившего самую способность любить? (Между прочим, нечто подобное говорит о себе о. Антоний.) Или просто любящего другую, быть может, из сострадания? (И такой мотив в романе намечен.) Слышу в ответ: да разве можно сравнивать! А по-моему, нельзя не сравнивать — вернее, не ощущать, как за «предельной» ситуацией встает череда случаев «обыкновенных» (ох, как кому!), но тоже превращающих душу в «кровавую кашу».
И другое. Предположим, беззаконное чувство героиню бы не настигло. Проще ли была бы ее жизнь по воцерковлении? Не настигли бы другие соблазны? (О них в романе говорится немало.) На сколько дней (недель, месяцев) хватило бы ей новообретенного просветленного покоя? Кучерская и не думает скрывать тех трудностей, встречи с которыми для верующего практически неизбежны. Случай Анечки потому и предельный, что принадлежит двум историям — «любовной» и «церковной». Каждая из которых предъявляет тем, кто в эти истории входит, очень жесткие требования. Всегда и всем. А счастье дарует только некоторым.
Обрела ли его героиня Кучерской? Отвечает на этот вопрос не сюжет с двоящимся финалом, а воздушная фактура романа и его интонация — интонация «чудесной серьезности» с неизменным «мальчишеским» юношеским тембром. Та самая, о которой героине впервые поведал на лекции профессор Журавский. Та, что перешла от Вергилия к Гельдерлину и, оказывается, может звенеть и после внезапной смерти одинокого профессора… После душевной сумятицы, приступов богоборческого отчаяния, осознания безвыходности, после «примирения с действительностью» и бегства в уютный заокеанский мир, после снов и пробуждений, сулящих не только новые сны, но и столь желанное героине возвращение домой.
Ныне мало кто верит в искренность гетевского Поэта, восклицавшего («Пролог в театре»): Верни мне молодость назад! Собственную молодость, в которой, по Гете, был не один лишь ад, но и рай, принято скептически третировать вкупе со своей тогдашней дурью. Заодно сводя старые счеты и замазывая давние грехи. Зная о том, что молодость не вернешь (а если вернешь — дорого заплатишь; это, впрочем, и Гете хорошо понимал), Кучерская сумела быть благодарной — сумела написать о счастье, которое подарила героине ее бесприютная, путаная, горькая, но настоящая молодость. Молодость, окрашенная обретением веры и любви. Молодость, подарившая счастье, которое — при всей «кровавой каше» — не было мороком, а значит, и по сей день не кончилось. Иногда юношеский тембр приходит позже, чем чудесная серьезность. «Бог дождя» — новая книга. Во всех смыслах.
Андрей Немзер
11.05.2007.
У них — по-прежнему
О новом романе Михаила Успенского
Роман «Три холма, охраняющие край света» (М., «Эксмо») обладает всеми приятными достоинствами и привычными (извинительными) недостатками фантасмагорий Михаила Успенского. Удачных шуток (преимущественно литературных и политических, рассчитанных на толкового читателя) — великое множество. Сюжет закручен довольно лихо, а если иные узелки завязаны небрежно, то на это можно и не обращать внимания. Герои — сногсшибательная русская красавица-художница Лидочка; ее крепко пьющий, но того крепче мыслящий дядька; влюбленный в нашу динамичную (во всех смыслах слова) девушку благородно невозмутимый лорд; гишпанский «деревенский детектив» Понсиано Давила; бывшая учительница Вера Игнатьевна, уверенно чувствующая себя в самых крутых заморочках — наделены незаурядным обаянием (усугубленным их комическими черточками), здравым смыслом, чувством юмора и даром твердого различения добра и зла. Антураж — хоть каталонский, хоть шотландский, хоть сибирский — узнаваем, авантажен и забавен. Побочные истории (например, о великом и жлобоватом футболисте, основавшем самый надежно охраняемый в мире музей, или о «Дон Кихоте наизнанку», который, начитавшись «демонологических» книжек, возомнил себя страшно сказать кем) рассказаны с надлежащим блеском. Все на своих местах: погони, природные катаклизмы, перестрелки, похищения, колдовство, Интернет, экономические курьезы, глобалисты, арт-хроника, благородные дети, криминальные авторитеты и, разумеется, очень умная собака… Параллельный мир (как без него? он-то и прячется за тремя холмами) непостижно могуч и прекрасен, однако и в здешнем есть не только западная ювенильно-сенильная расслабуха и российская смесь беспредела с казармой, но и много всякого добра. End не то, чтобы совсем happy, а все ж не без того. Кое-кто из гадов получает по ушам, кое-кто из симпатичных персонажей — надежду на лучшее. На произвол судьбы нашу юдоль захолмные чудодеи, видимо, не бросят. Когда-нибудь все будет хорошо… В который раз, глубокий вдох — глубокий выдох: Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе… Словом, тот самый Успенский. Который давным-давно в рекламе не нуждается.
Один пассаж, однако, «прорекламировать» тянет. Никак не неожиданный, напротив, логично вырастающий из системы ценностей Успенского. Только проговоренный с непривычной для усмешливого писателя жесткостью. Доверен он Лидочке, вынужденной — то ли на время (есть надежда), то ли навсегда покинуть наш мир, чтобы, как ей кажется, спасти мир запредельный от мерзкой напасти. Она ведь не знает, что обитатели захолмного пространства тысячекратно сильнее здешней шпаны, которая рвется за край света, дабы и там все захапать и испоганить. (Потому что «больше они ничего не умеют делать ни головой, ни руками. Они живут для того, чтобы мы сдохли».) Не знает, а потому приносит себя в жертву, что «практически» не нужно, но, по сути человеческой, единственно верно. Обращаясь к тем, кто ей всего дороже, — лучшему из европейцев, лорду Терри, и лучшему из русских, забубенному Дядьке — Лидочка говорит о наших общих супостатах: «Раньше я думала, что такие люди только в книжках Солженицына бывают. А их, оказывается, до фига. И у них все по-прежнему».
Лучше — головой думая! — надо было в свое время «книжки Солженицына» читать. Не только Лидочке и ее сверстникам, но и тем, кто много старше. Читать не как «свод фактов», имеющий «ситуативное значение» (теперь — на девятом валу разлюли-плюрализма — ушлые проходимцы с глумливым упоением болтают об «антиупопической фантазии» «Архипелага…»), а как глубокие и выстраданные свидетельства о человеке и истории. Например, «Раковый корпус», где Костоглотов доходчиво объясняет, что жадность (добавим — и подлость, жестокость, цинизм) была до капитализма и будет после. (Ясно, что и «капитализм» сам по себе от этих прелестей уберечь не может.) Нам куда больше нравилось бонмо о милоте ворюг сравнительно с кровопийцами, в молодости оброненное другим нобелиатом, а годы спустя превращенное (не поэт тому виной!) в индульгенцию тем, кто от грабежа запросто переходит к мокрухе, а другого пути и предположить не может. Читали бы Солженицына пососредоточенней, может, меньше бы дивились, зайчики пушистые, сегодняшним (позавчерашним) чудесам. А может, и без них бы обошлись вовсе.
Я не столь наивен, чтобы предполагать, будто все читатели симпатичной сказки Успенского кинутся на «В круге первом» или «Красное Колесо». Я не уверен и в том, что все они почувствуют отнюдь не шуточную печаль писателя, спрятанную в лабиринте мастерских каламбуров, литературных аллюзий, эпиграмматических уколов, «голливудских» трюков, кавээнных реприз и гротескной политологии-футурологии. «Три холма…» совсем не трудно выдать за бездумную развлекаловку, или, что еще хуже, пристегнуть к самодовольной «абличиловке», возносящей белофрачного умудренного автора над погрязшем в дерьме миром. Мне всегда хотелось, чтобы прозу Успенского — трилогию о Жихаре, «Невинную девушку с мешком золота» (надеюсь, что вторая часть этой истории все же когда-нибудь напишется и напечатается) да и не слишком задавшийся «Белый хрен в конопляном поле» — читали иначе. Роман «Три холма, охраняющие край света» это чувство усилил.
P. S. Что же до «блаженной страны», насельники которой худо-бедно за нами присматривают и не дают в конец оскотиниться, то, по-моему, лучше на стороннюю помощь не рассчитывать.
Андрей Немзер
18.05.2007.
Можно бы и покороче
Объявлен короткий список соискателей «Большой книги»
Что и говорить, приятно, когда к твоим стонам относятся с пониманием. По обнародовании длинного списка соискателей премии «Большая книга» заклинал я экспертов «Братцы, помилосердуйте» (см. «Время новостей» от 20 апреля), не раскатывайте список короткий на пятнадцать позиций, дозволяет регламент ограничиться восемью — на том и стойте. Всем лучше будет: и членам жюри (если читаешь меньше несуразицы, то есть шанс, что оценивать тексты будешь ответственнее), и заведомо непроходным претендентам (к чему манить фальшивыми надеждами?), и читательскому сообществу (все-таки премия должна обращать внимания на реальные литературные события, а не городить потемкинские деревни). До вожделенного минимума число номинантов все же не довели (по признанию председателя экспертного совета прозаика Михаила Бутова, спорили коллеги страстно и долго), остановились на дюжине. И на том спасибо. Конечно, я бы предпочел еще большее сжатие (за счет кого, намекну ниже), но тенденция явно бодрит. Авось прецедент учтут и следующие группы экспертов.
Эксперты нынешние вывели из игры (на мой взгляд — вполне обоснованно), во-первых, патентованных мэтров (Чингиз Айтматов, Василий Аксенов) или «почти мэтров» (Юрий Арабов, Николай Климонтович, Анатолий Курчаткин, Галина Щербакова), сработавших на сей раз, очень мягко выражаясь, не лучшим образом, во-вторых, чистых «жанровиков» (Олег Дивов, Александра Маринина), в-третьих, специалистов по экстремальному дразнению гусей (Алексей Евдокимов, Михаил Елизаров), в-четвертых — мастеров изысканного (долго думал, брать ли определение в кавычки) плетения словес (Вадим Месяц, Лена Элтанг, чей роман «Побег куманики» снискал громокипящие похвалы мизантропичного Виктора Топорова и вошел в шорт-лист «Национального бестселлера»). Получившийся список кто-то назовет — «достойным», кто-то — «пристойным», а кто-то — «застойным». Выбор эпитета зависит от оценки текущего литературного процесса.
Волей случая и алфавита первым соискателем «Большой книги» стал ее прошлогодний главный лауреат Дмитрий Быков. Его роман (или, по авторскому определению, поэма) «ЖД» (М.: Вагриус, 2006) вполне мог бы снискать лавры (разгульное ерничанье всегда в цене), но правило деньги к деньгам у нас куда менее популярно, чем хорошенького помаленьку. Скорее всего судьи, памятуя прошлогодний успех Быкова, станут «ЖД» аккуратно притормаживать. Как, однако, удачно получилось, что прекрасная биография Пастернака вышла годом раньше, чем многошумный самодовольный фельетон! Упрекнуть экспертов за включение «ЖД» в шорт-лист не могу — на нашем бесптичье и «ЖД» (опус, мне глубоко чуждый) зримое событие.
«Алексей Толстой» Алексея Варламова (М.: Молодая гвардия, 2006, серия «ЖЗЛ») представляет в списке non fiction. Книга разумная, тактичная, обошедшаяся без патоки и дегтя (что затруднительно, когда имеешь дело с таким персонажем, как «красный граф»), изящно и внятно написанная, но никак не событийная. Не слишком верится, что она встанет в ряд с быковским «Пастернаком». Коли случится так, я порадуюсь.
«Алфавита. Книга соответствий» Андрея Волоса («Новый мир», 2006, № 7–12) — обширное собрание расположенных в заявленном заголовком порядке баек. Иногда забавных, почти всегда — претенциозных, намекающих на некую скрытую мудрость, в совокупности — способных усыпить и стойкого читателя. Впрочем, не перевелись на Руси любители домодельной философии, может, и в жюри таковые есть.
Единственная досягнувшая финала рукопись — «Человек с яйцом» Льва Данилкина (номинирована издательством Ad Marginem; не могу понять, куда спешить в такую жару, почему нельзя дождаться издания?) — должна привнести в «Большую книгу» толику скандалезности, ибо Данилкин сочинил жизнеописание Александра Проханова. Надо бы подрядить Проханова на биографию Данилкина.
Роман Игоря Ефимова «Неверная. Ее дневник и письма» («Нева», 2006, № 2–3; книжное издание — СПб.: Азбука, 2006), по-моему, входит в число реальных претендентов на третью премию. История увлекательная, фактура — русско-американская, психологические нюансы и интеллектуальные заморочки дозированы точно, чувство юмора не сбоит.
О «Матиссе» Александра Иличевского («Новый мир», 2007, № 2–3; как и входивший в прошлогодний шорт-лист «Большой книги» роман «Ай-Петри» будет скоро опубликован издательством «Время») я недавно высказался вполне определенно (см. «Время новостей» от 6 апреля). Поклонников в литераторской среде у этой расхристанной и крайне своевольной прозы изрядное множество. Может, и за ее пределами сыщутся. Коллеги Иличевскому сулят успех, а мне — сумнительно.
«Ампир V» Виктора Пелевина (М.: Эксмо, 2006) по всем статьям должен получить «серебро». Почему не «золото»? — Потому что есть претендент еще более общепримиряющий (общесоблазняющий). Почему не «бронзу» или «безмедальное» место? Да потому что наше насквозь инфантильное, гламур-дискурсное, халдей-вампирское общество страсть как любит своего «абличителя». Так «караси-идеалисты» с «самоотверженными зайцами» захлебывались восторгом, читая Щедрина. Который, проводись литературные состязания в его пору, наверняка бы забил Толстого с Достоевским.
Еще один реальный претендент на «бронзу» — Дина Рубина, чей милый (типично рубинский) роман «На солнечной стороне улицы» (М.: Эксмо, 2006) закономерно посветился в прошлогоднем букеровском шорт-листе.