Между прочим, никакого изобилия словесности «жанровой» (то есть детективов, триллеров, фантастики) в длинном списке не наблюдается. То же касается и литературы non fiction. А ведь «Большая книга» мыслилась антитезой «архаичному» романному Букеру (на которого, вообще-то говоря, тоже что только не выдвигалось!), царством подлинного жанрового разнообразия, улучшенным изводом плюралистичного до зубовного хруста «Национального бестселлера». Но одно дело громогласно заявить «Все флаги будут в гости к нам», другое — выявить достаточное количество опусов non- и ultra- fiction, удовлетворяющих хотя бы экспертов. Ну да, «большими книгами» в принципе могут стать, с одной стороны, творения Марининой и Дивова, «Черный пеликан» Вадима Бабенко, «Любимая мартышка дома Тан», автором коей значится некий «Мастер Чень», и цикл романов (два из которых не лезут во временные рамки конкурса) Виктора Строгальщикова (интересно, почему эксперты обидели Юлию Латынину? язык у нее не хуже айтматовско-марининского), а с другой — «Дегустация Индии» Марии Арбатовой, «Мяч, остановившийся в небе» Новеллы Матвеевой (похоже, придется, как и в случае Наума Коржавина, спецприз вводить) и «жезеэловская» книга Алексея Варламова о «третьем Толстом» (информативная, приятно написанная, местами — остроумная, но никак не общеинтересная; пожалуй, естественнее смотрелся бы здесь другой «жезеэловский» том — «Корней Чуковский» Ирины Лукьяновой). Умолчу о смыслах, но красиво-то как! Одна беда: все это возможно именно что в принципе. На деле же в коротком списке доля «нероманной» словесности будет еще эфемерней.

Угадывать будущий короткий список не берусь. При таком сумбуре (заданном скорее состоянием литературы, чем волей экспертов) случится может что угодно. Исключение одно: процентов на 99 уверен, что в шорт-лист войдет «Даниэль Штайн, переводчик» Людмилы Улицкой, процентов на 80 — что он получит одну из премий (скорее всего — первую). Что будет совсем не плохо (о моем отношении к этому роману см. «Время новостей» от 13 ноября 2006). Хотелось бы видеть в коротком списке «Синдром Феникса» Алексея Слаповского — единственный роман списка длинного, который мне всерьез нравится. Хотелось бы, чтобы среди рукописей и неизвестных мне книг нашлась действительно стоящая проза. И очень хотелось бы, чтобы короткий список был действительно коротким. Соответствующим положению дел. Букеровцам, попавшим в шестерку финалистов, дают вознаграждение, но на «Большой книге» сие правило не работает. Так зачем же здесь экспертам сеять ложные надежды среди авторов, невольно дезинформировать публику (увы, мы совсем не богаты) и усложнять жизнь членам Литературной академии? Восьми позиций за глаза хватит. Не за себя прошу — братцы, помилосердуйте!

Андрей Немзер

20.04.2007.

Вариации на тему Шиллера

О новом романе Андрея Дмитриева

«Ты Бухту Радости, конечно, знаешь… Не знаешь? а зачем тогда живешь?..» — так неведомо откуда взявшийся однокашник заманивает на пикник главного героя романа Андрея Дмитриева. И он бесспорно прав. Какой москвич не знает сумбурно-приветливой обители более-менее чистых нег, где все лето — лишь бы не было дождя! — орут магнитофоны, дымят мангалы, хрустят упаковки чипсов, звенят стаканы (впрочем, пластиковые не звенят), сдвигаются-раздвигаются столики, завязываются интригующие знакомства, выясняются отношения, шелестят купюры, скрипят уключины и раздается женский визг? Где же еще оттянуться, если тур в Италию только через две недели?

Роман («Знамя», № 4) называется «Бухта Радости». Проницательный читатель расслышит здесь сарказм и ответит на мои риторические вопросы — своим, отнюдь не риторическим. Какая, к чертовой бабушке, радость в этой орущей, пьяной, изгвазданной обжорке, провонявшей горелым мясом, скисшим пивом и сомнительным коньяком? Где тебя либо обжулит хачик-официант, либо иначе облапошит кто-нибудь еще (к примеру, «потерявшийся» малолетка, что вытягивает из жалостливых лохов деньги на дорогу домой). Где от галдежа, водки, фальшивых тостов и обязанности веселиться точно заболит если не сердце, так башка. Где запросто попадешь в чужую разборку и хорошо, если только по ключице врежут, как случилось с рыжей девочкой, пытавшейся прикрыть своего рыжего возлюбленного… А дешево отделавшись, будешь гадать: «из-за кого сгорела хашлама <…> Ну, кто они: братва? ментура? фирма? или, может быть, контора?». (Все еще мерзее и тупее. Начальник охраны какого-то нефтехранилища мстит неразумным хазарам, обсчитавшим вчера его благоверную. Может, баба и наврала, чтобы прикарманить сдачу, но поучить черных полезно. Вот и нашлась работенка подчиненным амбала по прозвищу Кромбахер.)

Да что выцыганенные жуком Лехой триста рублей, синяк на ключице, измочаленный сосед того, кто подлежал наказанию, кошмар самого «обвиняемого», улизнувшего от крутых гостей, но угодившего на площадку для пейнтбола (с надлежащими следствиями на рубахе и теле), что испорченная хашлама! В этой самой Бухте Радости («Бухте Радости») убивают самого светлого героя, когда-то — почтенного жителя Баку, а теперь — беженца, потерявшего прошлую жизнь, дом, не сумевшую примириться с горькой долей жену. Убивают в день его рождения. Убивают даже не за то, что «дед» (шестьдесят ему, шесть-де-сят! и внуков не нажил) не дал пьяной парочке лодку (долг сторожа). А за то, что не вынес перебранки вышедших из тьмы «клиентов», мата на девичьих устах (всей мировой злобы-дури, что в мате этом слилась) и сказал то, чего подонки физически перенести не могут: «Девушка тихой быть должна, она не гоготать — гы-гы — должна и не орать с открытым ртом; она должна совсем немножко улыбаться, глядеть тихонько глазками из-под ресниц и снова прятать глазки под ресницами; она должна веселой, доброй быть, мыть голову и лишних слов не говорить, лишнего крику не шуметь и все в себе за всех переживать…». Такой была его Лива, пришедшая оттуда за «неважно выглядящим» Ишханом. (Герой — тезка форели, обитающей только в озере Севан.)

Вот она — Бухта Радости. Да и вытянули малахольного интеллигента Стремухина в этот адский оазис никакие не одноклассники, а четверо аферистов. По их плану Стремухина надо сперва напоить, потом — пугнуть. Он подпишет акт о продаже роскошной квартиры и останется ночью, без копейки, далеко от Москвы, куда четверка убудет на машине. Квартиру тотчас продадут (покупатель есть, бумаги готовы), круглую сумму разделят и разбегутся в разные стороны — каждый навстречу своей мечте.

Ничего не выйдет. Застряв в пробке, махинаторы опоздают к прибытию ракеты, на которой добирался в Бухту Стремухин. Они увидят задремавшего мужика — и не узнают его. А потом, обегав всю Бухту, столкнутся нос к носу и примут за «воскресного папу» (как раз в этот момент «жук» Леха канючил у Стремухина денежку). А потом громилы перепутают все карты. И не только четверке прохвостов. (Впрочем, уже тройке. Один из них, посланный к машине, чтобы взять вино, не сумеет открыть багажник, испугается и слиняет — надо ли говорить, что мечтал он как раз об автомобиле!) Кромбахеров погром отменит другую акцию. Группа юнцов напрасно ждала сигнала, по которому должна была поджечь кафешку, грянуть многократно «У чистой воды их не будет!» и попасть в ментовку, куда потом явился бы их тайный фюрер (с парой журналистов): «Мы слышали, у вас сидят хорошие ребята. Я с ними не знаком, но я всем сердцем им сочувствую: вода должна быть чистой, или, ты, товарищ, не согласен?» И этот план провалился: бывший художник-тортист (рисующий торты, которые некогда пек), нынешний Волшебник Изумрудного города (в лицо его знал лишь Кок, шпаненок-организатор) не дал телефонной команды, ибо сам был вынужден ехать в Бухту — по приказу своего начальника, Кромбахера. Истомившиеся ожиданием борцы за «чистоту» ринулись на прибывших с криком «Вали ментов!» — и получили по первое число. Таинственный тортист лично вмазал Коку. И порадовался: только злее будет. Если, конечно, не узнал наставника… Но ведь не мог под маской узнать!

А может, узнал. И что-то понял. Жизнь умнее планов, согласно которым люди — материал. Материалом по теме называют Стремухина «одноклассники». «Материал» — все люди (и весь мир) для старого хрыча, в оны годы служившего на канале Волга-Москва, убившего здесь какого-то зэка, избежавшего расстрела (научил начальника ловить хитрого сома), всегда выполнявшего все установления, а теперь ежедневно рыбалящего на этом самом (столько чудес сулившем и так обманувшем!) канале. Даже вкусивший в Бухте истинной радости (толком этого не понявший, но душевно исцелившийся) Стремухин, призывая автора (своего одноклассника — здесь без обмана!) написать о том, «как человек встает с колен», готов помочь ему «подробностями и материалами». Но никаких «материалов» нет — есть люди, их судьбы, их соблазны, их тайны, которые можно только угадать и придумать, но не раскрыть вполне, их неодолимая тяга к радости, воспетой Шиллером: У грудей благой природы / Все, что дышит, Радость пьет! / Все созданья, все народы / За собой она влечет; / Нам друзей дала в несчастье — / Гроздий сок, венки харит, / Насекомым — сладострастье, / Ангел — Богу предстоит.

Чудо не в том, что злая и глупая афера лопнула (в план вкралась ошибочка — квартиру Стремухин уже продал), а в том, что «одноклассники» не готовы к своей подлянке. Самая лучшая из них, Майя (для подельников — «Александра»), мечась по Бухте, всей душой хочет, чтобы план сорвался. И за то получает награду — ровно ту, о которой грезила. Не «счастье в личной жизни», а миг радости, зато — чистой. Автор молчит о том, что сталось с Майей потом, но поскольку разделивший ее радость Стремухин (он так и не узнал, кто и зачем зазвал его в Бухту) сумел выпрямиться (и любовь нашлась, и друзья оказались друзьями, и боль вины отступила, и семейная тайна приоткрылась, заставив героя наконец увидеть ушедших — мать и неведомого прежде отца), то веришь и в счастье Майи.

Что же до остальных «одноклассников», то от греха и они ускользнули, но большего не заслужили. Кто ж не мог любить, — из круга / Прочь с слезами отойди! Вот и не досталось им — в отличие от Майи — места на странном пиршестве, застольцы которого — бывший офицер, а теперь трактирщик Карп, его служащие Гамлет и Карина, пилот, катающий пляжников на самолетике, рыжий мальчик с рыжей подружкой, навязавшийся со своим шашлыком (куда ж огромную кастрюлю мяса девать?), Стремухин — собирались поздравить Ишхана, а вынуждены были его (и всех, кого любили и с кем простились навсегда) поминать.

Радость не отменяет боли, гнева, сознания несправедливости. Ишхана очень жалко. И не его сыну Гамлету и невестке Карине в ту ночь утешиться тем, что Ишхан снова с Ливой. Как и Стремухину — тем, что мать, в смерти которой он себя винит, наконец соединилась с его отцом, которого всю жизнь любила и ждала. Всему свой черед. Рай на земле невозможен, но и ад не так силен, как мнится всякой мрази.

А у рыжих тинэйджеров все получится. Девочка, что не позволила любимому лишнего и расскажет отцу (хозяину чудо-сада, где растут чудо-яблоки всех сортов) правду о том, что с ней приключилось, знает: жить надо правильно. И радостно. Возможно, она вразумит не только своего рыжего рыцаря, но и всех нас.

Нашу длань к Твоей, Отец, / Простираем в бесконечность! / Нашим клятвам даруй вечность, / Наши клятвы — гимн сердец! Расслышать сквозь грохот магнитофонов, писк мобильников, урчание иномарок, треск крушимой мебели, рев ливня, каскады матюгов, истеричное хихиканье на грани плача и подлинно мучительные стоны мелодию Шиллеровой оды, сохранить ее чистоту, гармонию и силу, построить на ней сверхплотный сегодняшний роман — это значит указать путь в волшебный край чудес, иначе — в Бухту Радости. Что Дмитриев и сделал.

Андрей Немзер

07.05.2007.

Обретение молодости

О романе Майи Кучерской

Первоначальная версия романа Майи Кучерской появилась десять лет назад в журнале «Волга» под заголовком «История одного знакомства». Тогда же об «Истории…» сочувственно высказалось несколько вдумчивых критиков, обращавших внимание преимущественно на рискованный сюжет — любовь юной неофитки к духовнику-монаху, разработанный честно, точно и с большим тактом. Кучерскую расслышали — насколько вообще может быть расслышан современный писатель, выговоривший свое слово (а не набор банальностей, всем давно ведомый и потрафляющий ожиданиям публики). Можно было счесть задачу решенной. Особенно Кучерской, ныне занявшей крепкие позиции в литературном мире, выпустившей подряд две очень ярких, хорошо встреченных и отнюдь не похожих на «Историю одного знакомства» книги — «Современный патерик» (М.: Время, 2004) и биографию цесаревича Константина Павловича (М.: Молодая гвардия, 2005 — обе в свою пору рецензировались во «Времени новостей»).

Но Кучерская радикально переписала роман, который теперь называется «Бог дождя» (М.: Время). Взрывоопасный сюжет сохранился. Как и контуры характеров трех главных героев: рассказчицы (из Маши она стала Аней), монаха Антония, которого ей выпало полюбить, подруги по имени Петра, оказавшейся «счастливой» соперницей. Настаиваю — контуры. Психология персонажей очерчена тщательно, с множеством выразительных и словно бы оспаривающих друг друга нюансов, но смысловые зияния здесь, пожалуй, не менее важны. Волей автора Анечке не дано до конца понять, с кем же все-таки свела ее судьба, а потому и сама она раскрывается не полностью. Финал, в котором героиня узнает «всю правду» (отец Антоний соединился с Петрой, у них родился ребенок), двоится не только меж явью и сном (акцентируется вторая версия), но и меж реальностью (сон может быть вещим) и фантазией героини, и в канадском далеке еще не способной освободиться от беззаконной страсти, ревности и желания посчитаться с обидчиками (сон может быть лишь отражением дневного сознания). Это двоение бросает отсвет на всю историю — ту же, что десять лет назад, но качественно иную. Гораздо более объемную — и в плане «разработки» (в книге стало гораздо больше воздуха и жизни — пейзажей, отбегающих в сторону историй, бытовых зарисовок, портретов «второстепенных» персонажей), и по сути.