Там вообще много всяких разностей. Переливчато-прозрачные драгоценные камни и заплеванные улицы демонически обычного города с четырехмиллионным населением и монотонно вымирающими заводами. Дремучие таинственные леса и купюры достоинством в шестьсот долларов с портретом женщины-президента США. Похоронная контора, где родным покойника предлагают сыграть в лотерею (ибо похороны должны быть праздником), и армейская тушенка из оленины (оленей в оны годы сгубила экологическая катастрофа; а может, это очередное вранье). Шпана, блюдущая свои территории, и театрализованные парады «красных» и «белых», заканчивающиеся нешуточной кровью и предчувствием новой революции, приуроченной к столетию сами знаете чего. Необъяснимая и неодолимая любовь мужчины и женщины, которые, не зная даже имени избранника (избранницы), изо дня в день встречаются (каждый раз в новой точке всюду равно чужого города), дабы — в лучшем случае — утолить страсть в замызганной гостинце, а если не повезет, бродить где ни попадя, перекусывая в дешевых кафешках. Вульгарное провокаторское (до боли знакомое) телешоу, взорванное мордобоем в прямом эфире, и россказни хитников (беззаконных добытчиков драгоценных камней) о зловещих играх, которые затевают с людьми демоны-хранители подземных кладов. Всеведущая мировая бизнес-элита и аномальные зоны, где огонь превращается в лед. Тоскливый стандарт нищей стабильности и голливудские погони, неотличимые от тех, что наблюдались персонажами на экранах. Эротические забавы Хозяйки Медной горы и липкая, мерзкая уголовщина. Череда предательств и спасенная на очередной ходынке девочка, отец которой сослужил волшебную (компьютерную) службу спасителю (да только счастья ему не принес). Неизменность русского бреда, мифология рифейского пространства (чего в романе нет, так это топонимов «Урал» и «Екатеринбург» — есть Рифей и город), дурман гламура, дурман рационализма, дурман риска ради риска, дурман тайновидения (и следующее за каждым из них похмелье), судороги отчаяния и предсказуемый «открытый финал». Потеряв миражно-подлинную возлюбленную (Хозяйку? ее воплощение? ее жертву?), герой с верным помощником отправляются из призрачной страны, где вот-вот громыхнет гражданская война, в суровый край чудес. Там их ждут сокровища. Место вычислено. Снаряжение в порядке. По пути нам дано увидеть последних настоящих людей, дряхлых и хворых «жителей прошлого века, еще не забывших подлинный, соленый и горелый, вкус Истории». Судьба хранит героя для будущей роковой встречи с кладом, который его то ли погубит, то ли преобразит в Ивана-царевича. «На вокзале их никто не провожал».

Не хочу я спорить со Славниковой о судьбах России и вкусе истории. О многом думаю иначе и, назвав в свою пору рецензию на «Бессмертного» «Колдовство опасно для вашего здоровья», имел в виду как героев романа, так и его автора, по-моему, слишком верящего в силу старых и новых фантомов. Не в этом суть. Как и не в том, что временами повествование в «2017» становится изнуряюще тягучим, иные ювелирно обработанные периоды испорчены бляшками канцелярита, некоторые описания «самоигральны», а сюжет не помешало бы прояснить (на дух не переношу многозначительных умолчаний и намеков). Не знаю, выйдет ли роман «2017» в бестселлеры и войдет ли он в букеровск6ую шестерку. Знаю другое: эту путаную, лихорадочную, то интересничающую, то наивную, то завораживающе красивую, целенаправленно бередящую душу книгу должно прочесть и продумать.

И, быть может, тогда станет ясно, что вся прокрученная фантасмагория — пролог, а главные испытания героя — впереди, после проклятой годовщины, по возвращении в историю. По возвращении истории.

Андрей Немзер

17.04.2006.

Коллеги

Лежит на столе пачка апрельских журналов. Взывает к остаткам совести. Требует обзора. Особенно настоятельно «Октябрь» (тут я еще по № 3 в должниках). Что ж, журналы не без достоинств. В мартовском «Октябре», кроме раздосадовавшего меня романа Анатолия Наймана «О статуях и людях», две симпатичные подборки рассказов — Александра Хургина и Нины Горлановой с Вячеславом Букуром, книга Николая Климонтовича «Последние назидания». В апрельском — роман долго молчавшего Петра Алешковского «Рыба» и рассказ Марка Харитонова «Голуби и стрижи». В «Новом мире» (№ 4) «повествование в рассказах» Бориса Екимова «Родительская суббота». Другая «повесть в рассказах» — «Летейские воды» Александра Басманова — в «Знамени» (№ 4). Наверно, и Алексей Слаповский мог бы тем же ярлыком пометить цикл «Как Емельянов…», снабженный, однако, более навороченным подзаголовком — «жизнеописание в рассказах с непременной моралью». Впрочем, жанровые дефиниции — дело тонкое: 13 страниц Елены Долгопят («Правитель мира») — повесть; 18 страниц Натальи Смирновой («Цветочница») — рассказ. В «Дружбе народов» (№ 4) зачин «сентиментального путешествия» Михаила Кураева «Осторожно — Кукуев» (на три номера, видать, потянет) и небольшой опус Георгия Гратта «Тула — Туле. Праздник, который всегда без тебя». И со стихами неплохо: Юлий Гуголев — в «Знамени», Алексей Цветков — в «Новом мире», Геннадий Русаков — в «Дружбе народов». И публицистика имеет место (в «Знамени» Николай Работнов о ядерном оружии — «Прощание с менталитетом Голиафа» и Борис Дубин о «России и других»; в «Новом мире» Василий Голованов» о «Тотальной географии Каспийского моря). И мемуаристика не хиреет (Михаил Айзенберг о Константине Сергиенко, «Культовом авторе» и впрямь чудесной повести «До свиданья, овраг» — «Знамя»). В общем, чего у нас только нет! И почему бы про эти сочинения (право слово, «приметные», так или иначе свидетельствующие о состоянии нашей изящной словесности) не написать? Имею в виду не себя, а двух прирожденных критиков, о чьих книгах далее пойдет речь.

Почти два десятилетия назад Сергей Чупринин назвал вошедший в книгу «Критика — это критики» (1988) очерк о Евгении Сидорове «Здравое благородство». Уже в ту пору Сидоров, ректор Литературного института, писал куда меньше, чем прежде. Министру культуры РФ (1992–1997), а затем послу при ЮНЕСКО (1998–2002) выражать публично свои суждения о новейшей литературе было недосуг. Меж тем интереса к рождающейся здесь и сейчас литературе Сидоров и в те годы не терял — порукой тому несколько фрагментов раздела «Записки из-под полы», что вошел в книгу «Необходимость поэзии» (М.: Гелеос). Сидоров подводит «предварительные итоги». Потому в сборник включены и давние работы (например, «Пастернак и его критик» с убийственно точным речением: «Пастернак и Передреев — бой неравный», 1968), и статьи, некогда зарезанные цензурой («Стрельба наугад» — о зловещем романе Кочетова «Чего же ты хочешь», 1969), и театральные рецензии, и мемуарные очерки (например, совсем недавний — о Наталье Крымовой), и размышления о классике, и даже опыты на спортивные темы. Лирические «Записки из-под полы» (о жизни, о политике, о себе, о литературе, о нравах) связывают первую «критическую» часть книги со второй, что называется «В жанре министра». Здесь наряду с интервью помещены официальные выступления (например, на слушаниях в Федеральном собрании) и аналитическая записка, которую министр представил президенту и главе правительства РФ (1996).

Вероятно, «министерский» блок материалов вызовет больший читательский интерес, чем старые и новые (например, о Евгении Рейне или Андрее Туркове) работы критика. Интересно ведь, каково пришлось литератору-интеллигенту в кремлевско-белодомовских кабинетах-коридорах. (Того интереснее — про сами коридоры.) Но я хочу сказать о другом. Во-первых, о внутренней сцепленности «литературно-критического» сюжета и истории хождения Сидорова во власть. И здесь надо повторить формулировку Чупринина, памятуя, что «здравое благородство» не страхует от неудач и не гарантирует всегдашней чистоты риз. Не только в политике, но и в литературной борьбе. «Здравое благородство» — не дон-кихотство (довольно часто — показное, слитое с самолюбованием), но ответственность, сознание реальности эстетических и этических критериев, чувство контекста, иногда требующего самоограничения. Во-вторых же, признаюсь: прочитав «Неизбежность поэзии», я остро почувствовал, как последние полтора десятилетия не хватало сидоровского голоса. Вовсе не потому, что мне близки все суждения старшего коллеги. Чего нет, того нет. Расхождений хватает, а пиши Сидоров о текущей словесности, наверняка было бы еще больше. Только иначе чувствовали бы себя очень многие авторы — в том числе те, что напечатались в апрельских журналах 2006 года. И литературные обозреватели (включая меня) тоже работали бы иначе.

Александр Архангельский в министрах пока не побывал. Хотя вероятность его восхождения на ту или иную сильную административную позицию не так давно казалась достаточно высокой. Сейчас Архангельский известен прежде всего как политический обозреватель («Известия», «Профиль») и ведущий еженедельной программы «Тем временем» на телеканале «Культура». (Программы, заметим, «культурной», но отчетливо развернутой в сторону политики.) Хочу, однако, напомнить: на рубеже 80–90-х Архангельский был самым ярким, активным и перспективным критиком «нового призыва». (Вровень ему стоял только Александр Агеев, ныне тоже все больше дрейфующий к публицистике. Не без оговорок можно назвать еще, пожалуй, «тогдашних» Павла Басинского, Михаила Золотоносова и Бориса Кузьминского.) Возможно, избери «Дружба народов» в исходе 1992 года Архангельского главным редактором, по-иному сложилась бы и его судьба, и судьба этого журнала, и еще очень многое в нашем литературном пространстве. Не сбылось. О чем, кстати, Архангельский помнит — внимательный читатель уловит этот мотив в книге «Базовые ценности: инструкции по применению» (СПб.: Амфора), в которой вообще-то о словесности почти не говорится. Разве что про скандал вокруг сорокинского либретто. А так сплошная политика — дело Ходорковского, «оранжевая революция» на Украине, Киотский протокол, проблема 2008 и прочая «Единая Россия»… Что было, что есть, что будет. Чем сердце не успокоится.

Оно и понятно. Вторую часть книги составили «профильные» колонки, публиковавшиеся с октября 2004 по февраль 2006 года. Строятся они как диалог меж Архангельским-интеллигентом и Архангельским-интеллектуалом. Забавно, что, расшифровывая эти амплуа в предисловии, автор относит работу литературного критика к своей «интеллектуальной» — т. е. рациональной и западнической — составляющей. Мне, казалось, что должно быть наоборот. Но это мелочь: «характеры» дискутантов не слишком убедительны — автору важнее предложить антитетичные (но обе не оглуплены заранее!) версии происходящих событий, чем обрисовать типы общественных реакций на политическую жизнь. Иначе говоря, он читает творящуюся историю как свежую книгу. Помня о «базовых ценностях» (первая часть, где раздвоения личности нет), но сознательно совершая разные интерпретационные ходы. Опыт литературного критика здесь сказывается больше, чем опыт историка, написавшего глубокую монографию об Александре I.

Отрадно, конечно, что критики могут быть и администраторами, и политическими аналитиками, и, наверно, спортивными комментаторами. Глупо указывать талантливому человеку, какую ниву ему возделывать. И не то, чтобы о сегодняшних стихах и прозе говорить было некому… Но того, что утратилось, все равно очень жаль. И это не менее важно, чем содержание книг Евгения Сидорова и Александра Архангельского.

Андрей Немзер

25.04.2006.

Туманное изобилие

Обнародован список соискателей премии «Большая книга»

Двадцать экспертов премии «Большая книга» прочитали 897 сочинений, выдвинутых на эту впечатляющую награду. (Хотя о денежной составляющей «Большой книги» говорилось больше, чем о какой-либо другой, все же напомню: «золотой» призер литературного состязания должен получить три миллиона рублей, «серебряный» — полтора, «бронзовый» — всего-навсего миллион.) Простая арифметика подсказывает: на каждого эксперта пришлось примерно по 44 опуса, а поскольку конкурсов без спорных случаев не бывает, видимо, оценщикам пришлось читать много больше. Результатом их изнурительной работы стал длинный список соискателей, состоящий из 71 текста (59 опубликованных книг и 12 рукописей, имена авторов которых неведомы ни экспертам, ни нам с вами). Та же арифметика свидетельствует: борьбу продолжит одно из примерно двенадцати с половиной выдвинутых произведений.

Отсев изрядный, неожиданностей же в длинном списке мало. «Темных лошадок» (то есть текстов, которые не получили бы приметного резонанса в профессиональной среде) наберется едва ли десяток. Если кто-то из них прорвется в список короткий, будет забавно. И странно. Потому что чудеса (гляньте-ка, гения открыли!) случаются редко, а всякий мало-мальски компетентный наблюдатель литературного процесса (независимо от личных вкусов) легко назовет хоть 8, хоть 15 (нижний и верхний пределы короткого списка) качественных известных произведений. В том числе тех, которые либо не были выдвинуты на конкурс, либо не удовлетворили экспертов уже на первом этапе. С них и начнем. Итак, вне премиального расклада оказались: «Детская книга», «Шпионский роман» и «Фантастика» Бориса Акунина, «Вольтерьянцы и вольтерьянки» Василия Аксенова (предпоследняя Букеровская премия; напомню, что претендовать на первую «Большую книгу» могут сочинения, подписанные в печать не за пятнадцать месяцев — так будет дальше, а за куда больший срок — с 1 января 2004 по 30 марта 2006 года), «Кащей и Ягда, или Небесные яблоки» Марины Вишневецкой, «Рубашка» и «Планка» Евгения Гришковца (конкурируют ведь не только романы, но и сборники рассказов), «Помни о Фамагусте» Александра Гольдштейна, «“Вий”, вокальный цикл Шуберта на слова Гоголя» Леонида Гиршовича, «Без пути-следа» Дениса Гуцко (последний «русский Букер»), «Сергеев и городок» и «Петрович» Олега Зайончковского, «Современный патерик» Майи Кучерской, «Священная книга оборотня» Виктора Пелевина, «Валторна Шилклопера» Марты Петровой, «Номер один, или В саду других возможностей» Людмилы Петрушевской, «Качество жизни», «Они» и оба «Участка» Алексея Слаповского, «Путь Бро» и «23 000» Владимира Сорокина, «Невинная девушка с мешком золота» Михаила Успенского, «Дела и ужасы Жени Осинкиной» Мариэтты Чудаковой, «Фата-моргана» Евгения Шкловского… Итого 25 сочинений, формально соответствующих критериям «Большой книги». (Не касаюсь изгибов регламента, которые перекрыли путь к награде, скажем, Борису Екимову или Леониду Зорину: у них в подотчетные 27 месяцев не выходили книги в десять или более листов, хотя, будучи сложенными, их новые — и яркие — работы превысят заданный норматив.) К недопущенным на бал текстам я отношусь по-разному (к некоторым — резко негативно), но ведь ясно же, что без них литературный пейзаж 2004 – начала 2006 годов заведомо не полон. Точнее — уродливо скособочен. В чем, разумеется, авторы, удостоенные благословения экспертов, никак не виноваты.