Андрей Немзер

07.04.2006.

Опыты оптимизма

Протоиерей Михаил Ардов — человек наблюдательный, памятливый и веселый. Люди такой складки — чудесные собеседники, чье присутствие делает праздничным и застолье, и высокоученый «круглый стол», и случайную встречу в городской сутолоке. Иные из них тем всю жизнь и довольствуются, радуя уместными и выразительными анекдотами (как в старинном, так и в новейшем смысле слова) своих ближних. (Ну и тех, кого Бог пошлет.) Отец же Михаил в оны годы почувствовал, что «его» истории (не важно, с ним ли случившиеся или некогда рассказанные добропамятными знакомцами, но чуть-чуть измененные ардовской аранжировкой) могут развеселить, утешить, приободрить и навести на раздумья не только тех, с кем прирожденному рассказчику доводится выпивать-закусывать, дискутировать, коротать дорожные часы, сотрудничать или выяснять отношения. Тогда он принялся складывать свои мемуарные мозаики, вроде посвященной родительскому дому «Легендарной Ордынки» или «Мелочей архи…, прото… и просто иерейской жизни», что не только названием обязаны многославному сочинению Лескову. Изданные десять лет назад «Мелочи…» сразу примагнитили публику и обсуждались азартнее, чем прочие опыты о. Михаила. Оно и понятно. Про Ахматову кто только не вспоминает (хотя далеко не всем мемуаристам выпало счастье видеть великого поэта изо дня в день и в домашней атмосфере), а церковная жизнь для одних экзотичней древнеегипетской и новозеландской, а, по мнению других, внеположена мирской говорильне (писанине).

Однако «появление книги имело своим результатом не только похвальные и ругательные отзывы. Многие читатели стали пополнять копилку курьезов, мне сообщают все новые и новые истории, относящиеся к церковному быту» — так о. Михаил объясняет появление второго дополненного издания «Мелочей…» (М.: Собрание). Разобравшись с «Мелочами…»(отсмеявшись и погрустив), читатель будет вынужден перевернуть книгу (буквально), дабы оценить «Узелки на память», коллекцию баек уже мирских — исторических, литераторских, театральных… Собрал и перевел их на «русский письменный» уже не протоиерей Михаил Ардов, а Михаил Ардов (протоиерей), а за жанровый образец взяты не лесковский свод, а Table-talk Пушкина и записные книжки князя Вяземского. Как говорят рекламщики, «почувствуйте разницу». И убедитесь, что не в ней суть.

Но и это еще не все. В том же издательстве одновременно появилась книга с дразнящим титулом — Анна Ахматова: «Озорство мое, окаянство…» Рассказы, эпиграммы, афоризмы. Ахматова, разумеется, свое «озорство» не суммировала — сделали это Ольга и Марина Фигурновы, вычленив из ахматовских записных книжек и воспоминаний современников подобающие фрагменты. (Действительно смешные. И в то же время очень печальные. По общепонятным причинам.) Первая часть — ироническая автобиография; вторая — ироническая история русской литературы в ахматовском изводе («портретную» галерею открывает Пушкин, а замыкает Бродский). Предисловие — «В ней была веселость…» — написано автором «Мелочей…» и «Узелков…», слог, строй и «смысловой прицел» сочинений которого явно стимулировали составителей улыбчивой «ахматовианы».

В авторский сборник «Дороги, которые мы выбираем, или Бег на месте» (СПб.: Нестор-История; издание осуществлено в рамках программы «Благодарная Молдавия — братскому народу России»; благотворитель — «Бизнес-Элита, SRL», Кишинев) Яков Гордин включил исторические и политические газетные очерки, печатавшиеся с 1987 по 2004 год. Главная мысль их стала заголовком интервью, которое смело и ответственно мыслящий историк (и блестящий литератор) дал в 1995 году, но счел должным сейчас поставить в конец книги («вместо эпилога») — «Когда-нибудь Ельцину и Гайдару поставят памятник, как Минину и Пожарскому».

Почему? Дабы ответить на этот вопрос (в чьих-то устах — недоуменный, в чьих-то — злорадный, а для кого-то просто абсурдный) Гордин рассказывает трагическую историю русского реформаторства, заставляя (кого-то — впервые, кого-то — по-новому) увидеть и петровское строительство бюрократического государства, и эпоху дворцовых переворотов, и планы Сперанского, и «мятеж реформаторов» (декабристов), и политическую стратегию Пушкина 1830-х годов, и великие преобразования эпохи Александра II, и противоборство власти и революционеров, приведшее к катастрофе 1917 года. Победу большевиков и создание ими бесчеловечной казарменно-бюрократической системы Гордин трактует как контрреволюцию по отношению к великим реформам 1860-х, продолженных после первой революции. Концепция эта спорна (мне совсем не близка), но она позволяет высветить ряд крайне болезненных (а потому требующих серьезного осмысления) точек российской истории и их «отражений» в истории новейшей. Чрезвычайно важны соображения Гордина об армии и необходимости военной реформы, о давно и страшно завязавшемся кавказском узле (раздел «Кавказ и Россия: вчера и сегодня»), о специфике национальной бюрократии, о проблеме «реставраций», ни одна из которых, по мысли историка, не бывает окончательной. Даже не соглашаясь с Гординым в оценке конкретных исторических сюжетов и их возможных перспектив, нельзя не отдать должное его последовательности, умению видеть историю объемно и верности идеалам.

Собрав свою публицистику под одной обложкой именно сейчас, Гордин совершил поступок сильный, но логичный. Он всегда был государственником и убедительно доказывал, что бюрократизм, небрежение гражданскими свободами, презрение к личности разъедают державу, как ржавчина. Он всегда был апологетом свободы и столь же четко доказывал, что именно она является залогом общественного процветания и укрепления государства. Его продуманные и отчетливые (еще раз подчеркну — по-настоящему государственнические!) идеи плохо вписывались в квазилибреальные, якобы внеидеологические интеллигентские настроения 90-х. Думаю, если бы общество тогда относилось серьезнее к идеям, одушевляющим Гордина (да и к самим изгибам отечественной истории), нынешний градус растерянности, апатии и капитулянтства был бы существенно ниже. Да возможно и сам политический пейзаж выглядел бы несколько иначе.

Тем важнее прочесть и осмыслить книгу Гордина сейчас. И уразуметь: как злоупотребления свободой могут сильно повредить ее делу (и всем нам), но не могут отменить ее необходимости, так и бюрократизация, обожествление «системы», торжество готовых стать явью «проектов о введении единомыслия» способны испортить жизнь многих людей (и всей страны) и дискредитировать «государственничество», но не могут отменить необходимости сильного и разумного государства.

Книги о. Михаила Ардова не похожи на работы Якова Гордина ни предметом, ни интонацией, ни жанром. Их авторы — очень разные люди. Но соседство их в этой колонке не случайно. Веселый священник и суровый историк умеют напомнить о немодной, но помогающей жить истине: поражение возможно — пораженчество постыдно.

Андрей Немзер

11.04.2006.

Олеся 

Назван лауреат национальной премии «Поэт»

Вторым лауреатом учрежденной год назад национальной премии «Поэт» стала Олеся Николаева. Такое решение приняло жюри, которое согласно уставу премии возглавлял предыдущий и первый лауреат -- Александр Кушнер. Ответственность за выбор с ним разделяют критики и историки литературы Дмитрий Бак, Николай Богомолов, Яков Гордин, Александр Лавров, Самуил Лурье (все трое -- СПб), Андрей Немзер, Владимир Новиков, Ирина Роднянская и Сергей Чупринин.

Процедура присуждения премии для публики закрыта, а потому я могу сообщить лишь то, что было объявлено на пресс-конференции в гостинице «Савой». В декабре минувшего года десяти судьям было предложено назвать по две кандидатуры (номинации со стороны уставом не предусмотрены). В результате сложился список из десяти (а не двадцати, как могло бы быть) соискателей, что свидетельствует: разновкусие членов жюри небезгранично. Считаю долгом заметить: с моей точки зрения, в списке этом не было случайных, мнимых, неприемлемых для ценителей поэзии имен. Далее путем последовательных голосований состав претендентов сжимался, а вчера (в день пресс-конференции) судьи провели последнее (достаточно трудное) заседание и не без труда определили лауреата.

Первый сборник Олеси Николаевой -- «Сад чудес» (М., 1978) -- появился, когда автору было 25 лет; под некоторыми стихотворениями стояли куда более ранние даты. С тех пор Олеся Николаева выпустила еще семь поэтических книг. Последняя на сегодня -- «Испанские письма» (М., «Материк», 2004) -- была удостоена учрежденной журналом «Новый мир» премии Anthologia. Кроме того, Николаева пишет прозу (приметным литературным событием стал «конспект романа» «Мене, текел, фарес», опубликованный в 2003 году «Знаменем» и включенный в одноименный том, тогда же выпущенный «Эксмо») и религиозную публицистику (составили книгу «Современная культура и Православие» -- М., 1999 и двухтомник «Православие и свобода» -- М., 2002).

Сетуя, что собрат по литературному цеху сменил выразительную фамилию на нейтральный псевдоним, Олеся Николаева вздыхает: Да и я себе иное имя/ выбрала б -- ходящее волнами,/ как тростник колеблемое -- Ольга/ Вигилянская: и роскошь, и аскеза. // Там -- за именем -- судьба совсем иная/ открывается, лицо совсем иное./ Даже время по иному ходит,/ даже мир -- и тот глядит иначе. // О, как жаль не бывшего -- и Ольги/ Вигилянской: у нее изящней/ получился б этот праздник жизни,/ этот выход в сапожке испанском!..

Оставив себе домашнее имя и девичью фамилию, Олеся Николаева, однако, не пожертвовала ни роскошью, ни аскезой, меж полюсами которых клокочет и струится ее поэтическое слово. Есть критики, почитающие Олесю Николаеву наследницей акмеистического извода классической традиции -- и действительно в ее стихах есть холодноватая ясность, ощутимость «выпуклого» и уместного слова, тяга к тому, что можно назвать застывшей музыкальностью. Другие обращают внимание на страсть Олеси Николаевой к верлибру, на эксперименты по скрещению стиха с прозой, на внутреннюю лихорадочность (а подчас и сбивчивость) ее внешне жестко расчисленных конструкций. Правы и те и другие -- в стихе Олеси Николаевой важно именно напряжение, возникающее меж двумя полюсами. Потому и «праздник жизни» неотделим от «испанского сапожка», а мука стихотворства (занятия довольно сомнительного) оборачивается счастьем. ...Никогда душа не отыщет краше/ языка родного, где столько вещиц священных/ и корней, уводящих в небо, и меда в чаше/ для его херувимов пленных. Олеся, как есть Олеся.

Вручение премии «Поэт» состоится 24 мая.

Андрей НЕМЗЕР

14.04.2006

Это только присказка

Вышел новый роман Ольги Славниковой

Роман Ольги Славниковой «2017» (М.: Вагриус) — событие. И не только на мертвом фоне, что обеспечила ему крупногабаритная проза текущего года. Отвязная халтура Василия Аксенова («Москва-ква-ква» — см. «Время новостей» от 14 марта), претенциозные, злобные и мелочные экзерсисы Анатолия Наймана («О статуях и людях» — «Октябрь», № 3), просроченные еще до изготовления «Пилюли счастья» Светланы Шенбрунн, которыми три месяца пичкает нас «Новый мир» (№ 2–4) могут конкурировать лишь друг с другом — второе место на этом турнире пошлости гарантировано всем. В четырех номерах «Знамени» романа не было вовсе. В «Звезде» та же история. Есть читабельный, но скроенный по отлаженному шаблону «Полковник Ростов» Анатолия Азольского («Дружба народов», № 1–2). Есть пока не прочитанная «Неверная» Игоря Ефимова («Нева», № 2–3). Может, утешусь. А сейчас руками развожу: кроме «2017» Славниковой и «Оно» Алексея Слаповского (М.: Эксмо) — книги жутковатой, неожиданной и резкой, шокирующей одних и мучающей других (думаю, что и автора) — говорить не о чем.

Если же, плюнув на сегодняшний неурожай, вспомнить крупные вещи трех последних лет, вровень новому роману Славниковой придется немногое: «Кащей и Ягда, или Небесные яблоки» Марины Вишневецкой, «Год обмана» Андрея Геласимова, «Петрович» Олега Зайончковского, «Жизнь не о чем» Валерия Исхакова, «Все поправимо» Александра Кабакова, «Они» (и оба «Участка» — просто и «заколдованный») Слаповского, «Вилла Бель-Летра» Алана Черчесова… Нет, это не давно обещанный «конец романа». Роман (ныне это значит: некороткий текст, в коем наличествуют интеллектуализм, детективный сюжет, затурканный герой, свинцовые мерзости жизни, социальные катастрофы и какая-никакая мистика-мифология-фантастика) еще как востребован! Это писатели чувствуют. Слишком хорошо — потому и гонят соответствующую пургу. Отсюда неизбежность Виктора Пелевина, отсюда трагифарсовый провал Людмилы Петрушевской («Номер один, или В садах других возможностей»), отсюда конвейерное производство Дмитрия Быкова («Орфография», «Эвакуатор»; куда ветер дует он почуял уже на «Оправдании»), отсюда триумф суррогатного Михаила Шишкина (опять-таки смекнул что к чему еще во «Взятии Измаила», но вполне удовлетворил любителей интеллектуально-трагических — «два в одном!» — коктейлей «Венериным волосом»), отсюда попытки слепить из мастеровитого исторического романиста Алексея Иванова («Сердце Пармы», «Золото бунта») культовою фигуру. (Прочли бы его говорливые доброхоты лучшие книги покойного Дмитрия Балашова, или «Царицу Смуты» Леонида Бородина, или «Не мир, но меч» и «Новгородского толмача» Игоря Ефимова — может, поумерилось бы аханье о «невиданном» миро-, мифо- и языкотворчестве Иванова.) Отсюда еще куча амбициозных опусов. Отсюда же (но не только отсюда!) — «2017», книга совсем иного масштаба, писавшаяся долго (предыдущий роман — «Бессмертный» — вышел без малого пять лет назад) и, похоже, трудно.

Планировался роман, который могли бы счесть «своим» все, все, все. Потребители крутых боевиков, смахивающие на их персонажей; продвинутые клерки-менеджеры; ценители оппозиционно-метафизической фантастики; гурманы-постмодернисты, юнцы, грезящие баррикадами (и/или социальной справедливостью); те, кто тоскует по «нормальным» историям «про жизнь и людей» и те, кто зависли меж астралом и интернетом; привыкшие читать только переводы и отвыкшие читать вовсе. Слабо веря в возможность сотворения такой книги, я, однако, убежден: из наших писателей на ее автора больше всех похожа Славникова. У нее есть темперамент борца и непоказное сострадание к тем, кого жизнь швырнула на дно, опыт незаурядного психолога и азарт рассказчика затейливых историй, любовь к вымыслам и вдумчивый интерес к быту, умение фиксировать приметы времени и выявлять (создавать) их символический план, склонность к «набоковскому» письму и жажда быть услышанной, почтение к традиции и тяга к новизне (иногда не шибко новой). Все это есть и в романе «2017».