Наверно, тут сыграло дурную роль расширение первого премиального цикла: номинаторы могли забыть о том, что печаталось сравнительно давно. Квот на выдвижение у издательств вроде бы нет (в длинном списке хватает креатур «Эксмо», «Вагриуса», «Времени»). Допустимы и случаи выдвижения двух книг одного писателя. Дмитрий Быков представлен биографией Пастернака и романом «Эвакуатор», Александр Кабаков — романом «Все поправимо» и «Московскими сказками». Рад за них, но тогда почему у Аксенова номинирован только роман «Москва-ква-ква», а у Слаповского — только «Оно»? Или какие-то квоты все же есть? Коли так, то худо: внутрииздательское соперничество авторов — дело болезненное (хоть на «Большой книге», хоть на Букере), издательств, выпускающих качественную литературу, у нас мало, а расчет организаторов «Большой книги» на активность общественности пока не оправдался. Из вошедших в длинный список работ лишь 5 выдвинуты «со стороны»: «Рыбу» Петра Алешковского номинировал сетевой портал «Полит.ру», «Закрытую таблицу» Юрия Козлова — газета «Литературная Россия», сборник рассказов Дмитрия Новикова «Вожделение» — Союз писателей Карелии, «Надпись» Александра Проханова — газета «День литературы» (что можно счесть корректной формой самовыдвижения, ибо автор «Надписи» оную газету возглавляет), «Золотое дно» Романа Солнцева — отделение «Писатели Сибири» Союза российских писателей. Семь авторов воспользовались правом самовыдвижения: это Лев Аннинский («Жизнь Иванова»), Андрей Волос («Аниматор»), Ольга Новикова («Три товарища, Агаша и старик»), Захар Оскотский («Последняя башня Трои»), Сергей Соловьев («Аморт»), Дмитрий Стахов («Рецепт»), Игорь Тарасевич («Пилот и Матрена») и Федор Устюжанин («Безвестные строители»). Что же до властных структур — как федеральных, так и региональных, то они своим правом на выдвижение пока благоразумно пренебрегли. Номинаторы рукописей не называются (известно лишь, что сами авторы их представлять не могут). Следовательно, 46 сочинений выдвинуто издателями. И чем в таком случае «Большая книга» отличается от Букера? Если не считать больших денег, иных спонсоров и позаимствованной у «Национального бестселлера» установки на жанровую аморфность, благодаря которой номинироваться может, грубо говоря, все, что не стихи и не академическая наука?

Кстати, литературы non-fiction в списке тоже не много: упомянутые «Жизнь Иванова» Аннинского и «Борис Пастернак» Быкова (право слово, в «ЖЗЛ» вышло еще несколько прекрасных томов — и где они?), «Голос и свет» Владимира Алейникова (почему не «Пир»? или не «И пр.»?), публицистическая книга Елены Арманд «О Господи, Боже мой», мемуары художника Валентина Воробьева «Враг народа», политические диалоги Альфреда Коха и Игоря Свинаренко «Ящик водки», воспоминания Наума Коржавина «В соблазнах кровавой эпохи» (которые, при всем уважении к автору, новинкой не назовешь, хотя двухтомник и стал их первым российским изданием), «Хвастунья» Инны Лиснянской, «Осколки зеркала» Марины Тарковской — всего 9 опусов. Это при нашем-то мемуарно-публицистическом половодье! Но дело даже не в нем — опыт подсказывает: едва ли не любая из этих книг могла (может) оказаться и на букеровской дистанции, ибо романом давно принято называть все что захочется доброй судейской коллегии. Примерно та же история со сборниками рассказов (тут, кроме отличных — и действительно цельных — книг Кабакова и Новикова должно упомянуть «Людей нашего царя» Людмилы Улицкой).

Что же до «романной» части, то вроде бы все в порядке. То есть явлена нам странно откорректированная сумма трех букеровских списков (двух последних и того, что объявят летом). На месте — не считая названных — и Борис Евсеев («Романчик»), и Сергей Есин («Марбург»), и Алексей Иванов («Золото бунта»), и неподъемный, но бурно раскручиваемый Максим Кантор (двухтомный «Учебник рисования»), и Анатолий Королев («Быть Босхом»), и Павел Крусанов («Американская дырка»), и Анатолий Курчаткин («Солнце сияло»), и Юрий Мамлеев («Другой»), и Анатолий Найман («Каблуков»), и Марина Палей («Клеменс»), и Юрий Поляков («Грибной царь»), и Дмитрий Александрович Пригов («Ренат и дракон»), и Анатолий Приставкин («Вагончик мой дальний»), и Ольга Славникова («2017»), и Михаил Холмогоров («Жилец»), и Алан Черчесов («Вилла Бель-Летра»), и Елена Чудинова («Мечеть парижской богоматери» — тошнит, но что поделаешь), и Михаил Шишкин («Венерин волос»), и Галина Щербакова («Метка Лилит»).

Добавить бы сюда 25 неведомо почему пропавших книг, получилась бы довольно точная карта словесности последних лет. Поставить рамки календарного года — еще бы смысла прибавилось. Убрать рукописи — тоже не худо. Ведь выдвигают их не кто-нибудь, а издатели. Так куда лошадей гнать? Издайте и номинируйте (если тексты того стоят), а если вы их публиковать не намерены, то зачем сущности умножать? Или не верите, что «Большая книга» до будущего года доживет?

Нам бы до короткого списка дожить. Есть шанс, что 30 мая туман хоть немного рассеется. А пока доминирует чувство избыточности и невнятности. Все знакомо и по-знакомому же мутно.

Андрей Немзер

28.04.2006.

Пастернак, Санькя и другие

Названы соискатели «Национального бестселлера»

«Национальный бестселлер» вышел на финишную прямую. Борьбу за эту премию продолжат одна биография — «жезеэловский» «Борис Пастернак» Дмитрия Быкова (М.: Молодая гвардия) — и пять романов (или почти романов): «2008» Сергея Доренко (М.: Ad Marginem), «Американская дырка» Павла Крусанова (СПб.: Амфора; прежде печатался в журнале «Октябрь»), «Санькя» Захара Прилепина (М.: Ad Marginem), «Сажайте, и вырастет» Андрея Рубанова (М.: ТРИЭРС) и «Счастливцы и безумцы» Игоря Сахновского (М.: Вагриус). 9 июня в Петербурге победителя определит жюри, состоящее из сочинительницы Юлии Беломлинской, актрисы Екатерины Волковой, юриста Светланы Ячевской, генерального директора издательского дома «Коммерсантъ» Демьяна Кудрявцева, кинорежиссера Ильи Хржановского и предыдущего нацбестовского лауреата Михаила Шишкина. Если два соискателя наберут равное число судейских голосов, решающее слово изречет почетный председатель жюри Эдуард Лимонов.

«Национальный бестселлер» позиционирует себя как самую независимую, непредсказуемую и продвинутую литературную премию в России, о чем постоянно информирует публику изобретатель и координатор состязания критик Виктор Топоров. Не упустил он своего шанса и сейчас, элегантно превратив неприятность в добродетель. Дело в том, что прошлогодних наградных денег пока не получили ни автор лавровенчанного «Венерина волоса» Михаил Шишкин, ни его номинаторы и издатели, ни члены отработавшего в 2005 году «большого жюри». Разумеется, сей сюжет интригует не только заинтересованных лиц, но и литературную общественность. На пресс-конференции Топоров пообещал скорое торжество справедливости, а заодно растолковал: остальные премии спонсируются корыстными олигархами, которые вовсю влияют на определение лауреатов, а «Национальному бестселлеру» помогают благородные структуры, которые в литературные дела не вмешиваются. Ну а раз благородные, значит, ясна песня, бедные. Потому и денег до сих пор не дали. Но непременно дадут.

Логика железная. На самом деле былые инвесторы «Нацбеста» ни чем не лучше и не хуже тех деньгодателей, что когда-то обеспечивали материальную составляющую почивших «Антибукера» или премии Аполлона Григорьева. Литературным премиям давали средства частью ради пиара (потому пиароемкий, для и без того многославных мэтров измысленный, «Триумф» до сих пор содержится тем же самым Борисом Березовским, что хладнокровно кинул «Антибукер»), частью — по вольной прихоти, которая может сравнительно быстро приесться. Возможно, что «Нацбест» и из нынешней конфузной ситуации сумеет выкрутиться, и в дальнейшем останется при деньгах. Может случиться и иначе — как с премией Аполлона Григорьева, которую Академия русской современной словесности два года вручала безденежно, как чистый знак литературного престижа, а потом — когда сэкономленные прежде и необходимые для элементарного обслуживания сюжета копейки кончились — приостановила. (Никому, впрочем, ничего два своих последних года не суля и сказок о бедности-честности не тиражируя.) Надеясь на первый вариант (лучше, чтобы писатели оказались при деньгах) и с пониманием относясь к возможному превращению «Нацбеста» в «премию престижа», замечу: независимости на фабрике бестселлеров останется в любом случае ровно столько же, сколько было прежде. И у «Нацбеста», и у остальных — усопших и пока здравствующих — негосударственных наград.

С непредсказуемостью картина примерно та же. Двое из нынешних соискателей (на мой взгляд, самые достойные) — Быков и Прилепин — присутствовали в прошлогоднем нацбестовском шорт-листе (Быков с «Эвакуатором», Прилепин — с «Патологиями»). Быковская биография Пастернака вошла в длинный список «Большой книги» (и странно будет, коли не войдет в короткий), а недавно появившийся «Санькя» Прилепина — готов спорить — засветится на Букере. Скорее всего, будут там и галантерейно-эротическое творение екатеринбуржца Сосновского, и «прикольно-патриотическая» эксцетриада питерца Крусанова о воскресшем (бессмертном) Курехине. Да и провокационную антиутопию культового журналиста Доренко — сколь ни далека она от того, что зовется «изящной словесностью», — тоже, надо думать, на Букера выдвинут. Неожиданность в нацбестовской шестерке одна — роман Рубанова о посаженном (почти безвинно) бизнесмене. Но, во-первых, без «темных лошадок» нынче премиальные игры не играются, а во-вторых, уж больно хорошо тема и пафос творения окололимоновского (радикального, оппозиционного, «крутого») новичка соответствуют нацбестовской атмосфере, корреспондируя и с «занимательной политологией» Доренко, и с напряженным, болезненным, путаным, но искренним, местами ярким и очень точно передающим отчаянный сумбур многих молодых голов романом Прилепина о судьбе «идеального» лимоновца.

Сетовать об отсутствующих не станем. Качественной «большой» прозы за минувший год появилось совсем немного, «2017» Ольги Славниковой, «Оно» Алексея Слаповского или «Золото бунта» Алексея Иванова в нацбестовской раскрутке не нуждаются, а две бесспорно сильных позиции в любом коротком списке — уже удача. Конечно, предпочтения членов гламурно-радикального малого жюри непредсказуемы. Конечно, реального движителя премии Топорова устроит любой результат (шорт-лист, над которым поработало грамотно подобранное большое жюри, вышел вполне нацбестовским, да и в любой премиальной игре промежуточный результат важнее окончательного). Конечно, никакие спонсоры (надеюсь, не фиктивные) никем рулить не будут. Так что, как почти всегда, «темна вода во облацех». Но все же вероятность награждения достойных книг отлична от нуля.

Если победит Быков, то можно будет порадоваться не только его заслуженному успеху (о превосходной биографии Пастернака см. «Время новостей» от 20 октября 2005), но и торжеству non fiction (романы награждаются куда чаще), и тому, что на автора наконец-то снизошло «официальное» признание (чего он так трогательно хочет), и еще одному выразительному напоминанию о великом поэте. (Даже откровенно антипастернаковский телесериал по-своему стимулирует интерес к роману «Доктор Живаго» и его автору. Тем более это относится к книге Быкова, расширение аудитории которой просто очень полезно.) Если победит Прилепин, то награда придет к действительно достойному (пусть мне идеологически не близкому), думающему и рискующему (а не играющему в риск) молодому писателю. Такое отнюдь не каждый день случается. Впрочем, о прилепинском романе «Санькя» необходимо говорить отдельно.

Андрей Немзер

15.05.2006.

Неизбежность простых вопросов

Сборник «Колмогоров в воспоминаниях учеников» (М.: МЦНМО) является расширенным и переработанным изданием книги «Колмогоров в воспоминаниях» (М., 1993), выпущенной к девяностолетию великого ученого, быстро ставшей библиографической редкостью и, как кажется, не получившей должного резонанса за пределами профессиональной среды. Последнее обстоятельство весьма огорчительно. Да, математика — сфера закрытая для непосвященных, а иные научные идеи академика Андрея Николаевича Колмогорова (1903–1987) способны оценить редкие специалисты. Если верить мемуаристам (а тут меж очень несхожими авторами воспоминаний противоречий нет, стало быть, нет и оснований для недоверия), то иные мысли Колмогорова по-настоящему до сих пор недоступны никому. Это, однако, не отменяет необходимости (смею предположить — общественной) осмысления личности Колмогорова, судьбы и жизненного дела ученого, его места не только в истории науки (здесь, судя по тем же мемуарам, в общем все ясно), но и в истории русского ХХ века.

Один из разделов мемуара профессора В. А. Успенского называется «Колмогоров как чудо». Думаю, формула эта могла бы стоять и на обложке сборника. Ибо именно о чуде, сознательно или бессознательно, рассказывают все мемуаристы — вне зависимости от того, посвящены ли их очерки только Колмогорову-математику (и соответственно испещрены недоступными гуманитарию формулами) или повествуют еще и о широчайшем круге его «других» научных интересов (от стиховедения до океанологии), органическом существовании в пространстве мировой культуры (любви к музыке, поэзии, живописи), отношениях с коллегами и учениками, педагогическом служении (в котором, кажется, реализовывался скрытый, но мощный общественный темперамент — напомню, что по инициативе Колмогорова была основана удивительная школа-интернат для талантливых провинциалов, пристанище потенциальных «Ломоносовых» ХХ века), атмосфере колмогоровского загородного дома или спортивных страстях ученого, бывшего, кроме прочего, неутомимым лыжником и пловцом.

Итак, было чудо, а чудо непостижимо по определению. Так, но чудеса не по шаблону устроены. Сводись колмогоровский сюжет к полученному им свыше дару, рефлексия, пожалуй, была бы лишней. Но Колмогоров был не только великим математиком — широта его интересов и духовный масштаб не менее важны, чем непосредственная гениальность, а разомкнутость существования ученого, сказывающаяся и в верности учителям, и в необходимости постоянных контактов с учениками, превращающимися в коллег, и в энергии строителя различных научных институций, куда как далека от романтической легенды об одиноком избраннике небес. Конечно, зримая коммуникабельность не отменяет внутреннего одиночества, но и экстравертность Колмогорова не может быть сочтена простой случайностью. (Здесь вспоминается, прежде всего, Пастернак, сходство Колмогорова с которым — и внешнее, и глубинное — отмечают несколько мемуаристов; но, быть может, еще важнее вспомнить о Пушкине.) Личность потому и личность, что не выводится из «предложенных обстоятельств», но и взаимодействие с ними (подчас, трагическое) со счетов не сбросишь.