Может быть, я не прав. Может быть, моя любовь к роману ревнива. Может быть, я слишком «книжный» человек, чтобы с восторгом принять какую-либо экранизацию. (Хотя почти так смотрел «Идиота» Владимира Бортко. Но ведь и там — почти.) Все это не важно. Как не важно, что кто-то находит в фильме Панфилова длинноты, а кто-то недоволен краткостью серий. На всех не угодишь. И тем более не угодишь тем, кто «В круге первом» не читал (или читал давно, или помнит плохо), но привык числить роман «старомодной публицистикой». Но Панфилов работал не для них. Когда-то захваченный книгой, он снимал свой — очень свой — фильм для тех, кто разделяет его чувства. Или способен их разделить. Мне кажется, что таких людей совсем не мало. А еще мне кажется, что Глеб Панфилов и его творческая группа в какой-то мере искупили вину нашего «культурного сообщества», большая часть которого за полтора десятилетия русской свободы не находила времени и охоты, чтобы войти в смысловой круг Солженицына. Показанный каналом «Россия» фильм в этот круг входит. И вводит тех, кто хочет в него войти.
Андрей Немзер
13.02.2006.
Кто остался на трубе?
Василий Аксенов — писатель неровный. Даже в границах одного текста. И пламенные поклонники Аксенова (а я этой группе близок) вряд ли назовут многие его сочинения «совершенными». Может быть, что-то из рассказов (например, «Победу» или «На полпути к луне») и «Затоваренную бочкотару». Длинноты, самоповторы, провалы вкуса есть даже в лучших романах Аксенова — «Ожоге», «Скажи: изюм», «Вольтерьянцах и вольтерьянках». Мешают эти огрехи? Как сказать. Когда ощущаешь красоту замысла, энергию выдумки, клокотание страсти, простить (не заметить) можно все. Или почти все. Когда на первый план выходят модничанье, страх показаться «отставшим» (наиболее отчетливо — в «Кесаревом свечении»), демонстрация «мастерства» (и так, мол, могу, и эдак — это, по-моему, испортило «Остров Крым»), готовность играть по чужим правилам (либерально-советским — в «Золотой нашей железке», да и в несравнимо лучших «Поисках жанра», американско-телевизионным — в «Московской саге»), смириться труднее. Очень похоже, что новый роман Аксенова «Москва-ква-ква», первой частью которого открыл год «Октябрь», вновь заставит хмуриться и чесать в затылке тех, кто, по-настоящему любя писателя, мечтал навсегда забыть, как дурной сон, «Желток яйца», «Новый сладостный стиль» и то же «Кесарево свечение». Квакающая буффонада-эпопея о последнем сталинском годе просится как раз в эту аляповатую компанию.
Разумеется, окончание еще только «следует», а дураку (критику) полработы не показывают. Но мне, признаться, первой части хватило. Могло хватить и первых абзацев. «Эта связь времен <позднесталинских и платоновских; эффектная аналогия будет раскручиваться Аксеновым долго и старательно, то иронически, то со звериной серьезностью. — А. Н.> особенно заметна в том <ну да, “эта… в том”; так классик и пишет, без помощи редактора. — А. Н.> жилом великане <подивимся могучей метафоре. — А. Н.>, что раскинул свои соединенные воедино <волнистой чертой помечают такое в школьных сочинениях сохранившие квалификацию учителя; и снижают отметку, не преминув объяснить: за тавтологию. — А. Н.> корпуса <«телесный» метафоризм растет, как на дрожжах. — А. Н.> при слиянии Москвы-реки и Яузы». А мы-то думали, что Яуза в Москву впадает. И еще думали, что журфак МГУ, где учится аксеновская героиня обретался (хоть в 1952-м, хоть в 2006-м) в старом университетском здании на Моховой, а не в сталинской высотке на горах, к счастью, вернувших себе честное птичье имя. Зря, видно, думали. Равно как и о том, что у персонажей, пусть игровых, но претендующих на жизнеподобие, должна быть какая-никакая психология. Что поступки их должны как-то мотивироваться. Что в развеселой игре с советскими речевыми штампами должно знать меру (а не уснащать страницу за страницей однообразными «несколько чуть-чуть как будто»). Что когда супермен-летчик награждается фамилией Моккинаки это не слишком смешно (а кое-кому просто непонятно). Что советский стихотворец-лауреат, конечно, может слабо разбираться в софиологии Владимира Соловьева, но когда строки «Нильской дельты» (хрестоматийные, о «Деве Радужных Ворот») неуклюже перевираются без какой-либо цели, это кажется не характеристикой беспамятного персонажа, а знаком беспамятства и равнодушия автора. Что если берешься кого-нибудь пародировать, стоит вникнуть в индивидуальную манеру стихотворца, а не гыгыкать над «советскоскостью вообще». Что дотошным описанием полового акта и заменяющих его эротических забав ныне никого не удивишь (в рвущем ханжеские каноны, раскаленном до отчаяния «Ожоге» это было необходимо — да и получалось живее). Что пикантно-пряная смесь восхищения сталинской элитой (и ее «стилем») и завистливого к ней презрения, ароматом которой дышит любой абзац романа, если чем и удивляет, то второсортностью (достойной даже не Владимира Сорокина, а его эпигонов). Что для исторической фантасмагории (наверно, так можно определить жанровую задачу Аксенова) надо придумать героя, а не совать в нее пародийного двойника легко узнаваемого человека, оставившего заметный след в истории русской культуры ХХ века.
Дело в том, что цитирует Соловьева, исполняет роль «небесного жениха» героини (на глазах стряхнувшей обличье советской девственницы и забывшей мечты о социалистическом монастыре), ведет ночные беседы со Сталиным, пьет с маршалами и адмиралами, получает бешеные деньги, борется за мир на надлежащих конгрессах и покоряет всех подряд звонкими и идейно выдержанными стишками «шестижды лауреат Сталинской премии, Герой Советского Союза, воитель всех советских войн, начиная с озера Хасан, завершая освободительной борьбой Корейской Народно-Демократической республики, Кирилл Илларионович Смельчаков». Непонятливым Аксенов добавит: про Испанию, про «киплингианство» с «гумилевщиной» (гумилевская цитата тоже переврана — но это спишем на безграмотность врагов Смельчакова), про сменяющихся подруг… Впрочем, корректность соблюдена: фамилия почти как у другого поэта, название сборника, которым в романе пленяется Сталин, — почти как у третьего («Лейтенанты, вперед!»), а сам Симонов не просто упомянут, но даже в одной со Смельчаковым делегации на мирный конгресс летит — так что, не подумайте плохого.
Увы, подумал. Когда Симонов в прозрачной маске Галахова возникает на страницах «В круге первом», решение Солженицына может быть сочтено (кем-то) несправедливым, но никак не бессмысленным. Солженицын вел с тогда живым и процветающим Симоновым жесткий спор — он считал Симонова вводящим в соблазн лже-писателем, авторитет которого необходимо сокрушить, и потому шел на риск (Симонова уважали многие, неприязненное — но отнюдь не глумливое! — его изображение могло отвести иных читателей от Солженицына). По сходным причинам Войнович превратил в романе «Москва 2042» Солженицына в гротескного Сим Симыча Карнавалова: он тоже выступал против сильного противника и тоже с риском (несколько, впрочем, преувеличенным — большая часть нашей статусной интеллигенции обрадовалась «разоблачению кумира»). Литературный жест Войновича меня печалит (и, по-моему, вредит интересному и не утратившему актуальности роману), но свои резоны у автора «Москвы 2042» были. Зачем Аксенов куражится над Смельчаковым-Симоновым, я уразуметь не могу. Мелко это. И не верится, что в окончании будет иначе.
Сказавший «а» должен сказать «б». Но описывать и тем более анализировать те манерные, двусмысленные и пышущие экстазом самолюбования эксперименты, которые Андрей Битов ставит над последними стихами Пушкина «в преддверии 70-летия столетия гибели» поэта («Каменноостровская месса» — «Новый мир», № 1), сил нет. Может, оно и к лучшему.
А что же другие литеры? Есть знакомые. В «Октябре» семь стихотворений Алексея Цветкова — на два меньше, чем в январском «Знамени», и тоже без знаков препинания. О том, что Александр Кушнер присутствует не только в «Знамени», но и в «Новом мире», уже сообщалось (см. «Время новостей» от 31 января). В «Новом мире» Михаил Эпштейн толкует «Эдипов комплекс советской интеллигенции» (материализм происходит от матерщины — и наоборот), в «Знамени» он объяснял, как скудеет ныне русский язык (я этот манифест «творческой филологии» в прошлом обзоре упустил — исправляюсь). Здесь же Лев Лосев нахваливает «Яблоко Рейна» — с нетерпением жду эссе Евгения Рейна «Виноград Лосева». Незнакомых меньше, но и они есть. Роман новомирской дебютантки Натальи Ключаревой «Россия: общий вагон» читать надо. Если бы эту тревожную, пугающую (иногда и страшно становится), бесспорно живую, но расхристанную прозу кто-нибудь отредактировал, можно было бы ее и обсудить. Но мы живем по трем правилам: 1) талантам надо помогать (публикациями и премиями); 2) критикам на роду написано вкалывать «за того парня»; 3) читатель все равно ничего не читает — хоть до седьмого пота редактируй, хоть без вычитки в типографию посылай (ср. цитату из Аксенова). Надеюсь, что третье правило в случае Ключаревой не сработает.
Андрей Немзер
14.02.2006.
Не одна в поле дороженька
Сто семьдесят пять лет назад родился Николай Лесков
О деле своей жизни Лесков сказал всего яснее в зачине цикла рассказов о праведниках. Здесь вознамерившийся умереть («в сорок восьмой раз») «большой русский писатель» разъясняет младшему собрату, почему он в своей пьесе всех титулованных лиц представил в неприглядном виде: «я, брат, что вижу, то и пишу, а вижу одни гадости…» «Как — думал я, — неужто в самом деле ни в моей, ни в его и ни в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дряни? Неужто все доброе и хорошее, что когда-либо заметил художественный глаз других писателей, — одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно. Если без трех праведных, по народному верованию, не стоит ни один город, то как же устоять целой земле с одной дрянью, которая живет в моей и в твоей душе, мой читатель?
Мне это было и ужасно, и несносно, и пошел я искать праведных, пошел с обетом не успокоиться, доколе не найду хотя бы то небольшое число трех праведных, без которых “несть граду стояния”; но куда я ни обращался, кого ни спрашивал — все отвечали мне в том роде, что праведных людей не видывали, потому что все люди грешные, а так, кое-каких хороших людей и тот, и другой знавали. Я и стал это записывать. Праведны они, думаю, себе, или неправедны, — все это надо собрать и потом разобрать: что тут возвышается над чертою простой нравственности и потому “свято Господу”».
Праведников Лесков начал искать задолго до 1879 года, когда публично ответил на тирады «большого русского писателя», отразившие настроения, что были присущи как весьма многим лесковским современникам, так и не меньшему числу их потомков. Что-что, а обычай не видеть ни в своей душе, ни в душах ближних «ничего, кроме мерзости», русские люди начала ХХI века сберегли. И о засилии дряни рассуждают с тем же пафосом, что их предки. И столь же темпераментно спорят о том, нашла ли порча на отечество в одночасье (и когда именно) или гнездилась черная немочь в нашем доме со времен Гостомысла.
Аргументы для обоснования своих версий дискутанты наши могут запросто брать у того же Лескова. Что и делают. Одни бодро заявляют, что были прежде на Руси праведники — несмертельный Голован, безмундирный, живший одним грошовым жалованьем квартальный Рыжов, косой Левша, мудрый протопоп Савелий Туберозов, «очарованный странник», которому и на старости лет, после долгих мытарств «за народ очень помереть хочется» («клобучок сниму, а амуничку надену») и много иных радетелей общего дела и добрых, совестливых людей. Другие азартно напоминают, что славному Старгородскому священнику жилось тяжко, что добродетельному квартальному не на чем было носить орден, который исходатайствовал ему губернатор, что подкованная блоха перестала «верояции» выдавать, Левша помер в больнице для нищих, а ружья — вопреки его увещеваниям — кирпичом продолжали чистить, от чего и Крымскую войну проиграли…
И те, и другие правы, но как-то не по-лесковски. Лесков любил старину и «старинных людей», но был вовсе не склонен противопоставлять «хорошее» прошлое «дурной» современности. От того, что он находил праведников во временах миновавших (николаевских и еще более отдаленных), крепостное право, полицейский произвол, казнокрадство, лихоимство, презрение к личности, чинопочитание и прочие стародавние язвы не становились для горячего радетеля за справедливость и милосердие менее отвратительными. Праведник может жить в любую пору, принадлежать любому сословию, исповедовать любую веру, но при этом будет праведником, без которого «несть стояния» ни малому граду, ни всему миру. И в любые времена (хоть сегодня, хоть в первые века христианской эры) праведник одинок, а праведность его на земле вознаграждается далеко не всегда.
Несмертельный Голован долгие годы жил со своей любимой, некогда у него отнятой Павлой, «по любви совершенной» и сносил вымогательства и грубости беглого солдата, мужа Павлы (хотя мог и даже должен был выдать преступника властям, а затем вступить в «законный брак»). Но он сам предпочел «счастье праведное» (которое «ни через кого не переступит») «счастью грешному» (которое «все перешагнет»). Рядовой Постников, который покинул свой пост, чтобы спасти утопающего, не только уступил свою славу подвернувшемуся офицеру-проходимцу, но и получил за нарушение устава двести розог. Чем был «много доволен», потому что ожидал худшего. И потому, что был из тех, кто «любят добро просто для самого добра». Умелец Левша отходил к праотцам с сознанием исполненного долга — государю про аглицкий секрет доложат. Они знали свою правоту, и это было им наградой.
Есть, однако, у Лескова история пострашнее: Николай Фермор, столкнувшись с корыстолюбием, интриганством и циничным равнодушием, утратил веру в людей — вернуть ее не смогли ни любовь брата, ни ухищрения докторов, ни попечение самого государя. Если два других воспитанника инженерной школы спаслись от мирской неправды в монастыре, то он, желая «переведаться со злом и побороть его в жизни, сам похоронил себя в бездне моря». Оценим парадокс: рассказ «Инженеры-бессребренники» включен в «праведнический» цикл — в лесковский ответ мизантропам. В сонм праведников попал человек, пошедший по пути отрицания самой возможности праведности в этом мире гораздо дальше, чем «большой русский писатель», идейный самоубийца, грешник, которому не должно быть прощения.