«Молодой реализм» представлен в «ДН» повестью Ирины Мамаевой «Земля Гай» (тяжкие будни старух и алкоголиков в Богом забытой карельской деревне), «молодой авангард» — повестью Марии Рыбаковой «Слепая речь» (тяжкие американские будни слепорожденной беженки с Кубы и будущего писателя). В обоих примерно по сто пудов символики. Надежду Мальцеву редакция «положа руку на сердце» именует «поэтом божьей милостью». Проверьте — ее подборкой «Не в мудрости горя премного — в любви, что не ведает трус» номер открывается.
Андрей Немзер
31.01.2006.
Обыкновенный Бирон
Издана биография самого краткосрочного правителя России
Эрнст Иоганн Бирон (1690–1772), обер-камергер двора императрицы Анны Иоанновны, герцог Курляндский, Лифляндский и Семигальский, регент Российской империи (на целых три недели) при малолетнем Иоанне Антоновиче — бесспорно одна из самых мифологизированных фигур отечественной истории. О неисчислимых злодействах, зверской жестокости, фантастической алчности и умопомрачительном невежестве канальи-курляндца известно всем, кто имеет хоть какие-нибудь представления о русском XVIII веке. Модель известна: Петр Великий — бритье бород, переплавка колоколов на пушки, «отсель грозить мы будем шведу», Кубок большого орла; Елизавета Петровна — веселая царица; Екатерина Вторая — взятие Измаила, «потемкинские деревни», какое-то там «просвещение» и длинная вереница любовников; Анна Иоанновна — «бироновщина». То есть реакция, немецкое засилие, коррупция, казнокрадство, могущество Тайной канцелярии и т. п. Если эта мерзость от веку зовется «бироновщиной», то всякому понятно: во-первых, главным, коли не единственным виновником наших давних бедствий был вышеозначенный герцог (он же полюбовник и конюх царицы), а во-вторых, клейма на нем ставить негде.
А коли все понятно, то зачем, спрашивается, писать о Бироне да еще в серии «Жизнь замечательных людей»? Ладно еще про Анну Иоанновну — какая-никакая, но все-таки законная государыня, бесспорная Романова, в конце концов, простая и бесхитростная русская женщина, голову которой задурили коварные инородцы. (Написанная Евгением Анисимовым книга об Анне пополнила «ЖЗЛ» в 2002 году.) А тут — «замечательный Бирон»!
Насколько замечательным был бедный дворянин (большой любитель и знаток лошадей, но никак не конюх), что крепко приворожил некрасивую и несчастную русскую царевну, заброшенную волей страшного дядюшки (Петра Первого) в курляндское захолустье и вдруг взлетевшую на имперский престол, — вопрос дискуссионный. Это смотря что под «замечательностью» понимать. А вот «жезеэловская» книга Игоря Курукина действительно замечательная — в самом обиходном значении слова. Замечательна, ибо позволяет уйти не только от сказки о злом Бироне, но и от куда более развитого, соблазнительного и опасного мифа о «бироновщине». Или об «остермановщине» — так полагают целесообразным именовать режим Анны Иоанновны некоторые современные историки. Действительно, изворотливый и прагматичный вице-канцлер Андрей Иванович Остерман может претендовать на титул архитектора российской политики 1730-х годов с куда большими основаниями, чем фаворит государыни. Остерман был изощренным дипломатом и многоопытным придворным игроком, сознательно избравшим путь «государственного человека». Бирон стал политиком поневоле: иного пути у интимного друга царицы, чужака не только для старинных русских вельмож, но и для влиятельных немцев, давно состоявших в русской службе, просто не было. Во-первых, Анна, тоже чувствующая себя в Петербурге чужой, хорошо запомнившая, как ее пытались сделать декоративной фигурой (попытка верховников ограничить самодержавство) и потому державшая всех сановников в подозрении, нуждалась в поддержке человека, в чью преданность (а честнее сказать — любовь) она обоснованно верила. Во-вторых, уклонись Бирон от политических забот (и неизбежно связанных с ними игр, разборок и провокаций), схарчили бы курляндского камергера за милую душу — за охотниками дело бы не стало.
Пришлось втягиваться в политику — соответственно духу времени. То есть выстраивать систему сдержек и противовесов, зорко следить за соперничающими придворными кланами, брать в надлежащих случаях на себя роль нейтрального арбитра, продвигать «своих» и отодвигать «чужих», а заодно блюсти интересы государства. И свои собственные. Одно другому не всегда мешало. Худородный Бирон добился Курляндского герцогства именно потому, что он был удобнее Петербургу, чем многочисленные титулованные претенденты на этот скромный, но все же недурной кусок. Расхитителем народных богатств и взяточником Бирон был не в большей мере, чем прочие «знатные персоны» первой половины XVIII века — Меншикову и в подметки бы не сгодился. Другое дело, что любой фаворит обходится стране дорого. Только какая же монархия на определенном этапе развития может обойтись без фаворитизма? Курукин не зря дает емкий и концептуальный очерк этого неприятного, но закономерного феномена. Как не зря акцентирует его «всеобщий» (а не исключительно российский) характер.
Итак, Бирон был политиком. Иногда — толковым, иногда — опрометчивым. Иногда — зарывающимся. Так случилось в «марьяжной» истории, когда герцогу не удалось высватать для сына племянницу государыни, будущую правительницу Анну Леопольдовну. Хуже этого «неуспеха» оказался «успех» Бирона — дело Волынского, завершившееся казнью ретивого кабинет-министра. Именно этот сюжет настроил против Бирона часть гвардии, что и отозвалось позднее падением регента. Все так, но Курукин убедительно показывает иную сторону медали: Бирон никогда не рулил Россией единолично и неплохо понимал, что такая забота ему не по силам. Должность регента была фактически навязана ему партнерами, иные из которых, похоже, загодя прочили герцогу совсем другую роль — козла отпущения.
Так и случилось, когда через три недели регентства Бирон был низложен бодрыми гвардейцами под командой фельдмаршала Миниха. И обвинен во всех смертных грехах. Что не уберегло Миниха (и даже многоопытного Остермана) от падения в результате нового переворота — гвардия, войдя во вкус, вознесла Елизавету Петровну. Тут-то — для придания хотя бы видимой легитимности этому чистой воды беззаконию — и понадобился миф о былом «немецком засилии» и ужасах аннинского царствования. В отличие от Миниха и Остермана Бирон к тому времени уже был приведен в ничтожество, Елизавете лично зла он никогда не делал (даже напротив), но на амплуа главного злодея безвестный курляндец, крутивший амуры с дурной государыней, годился лучше, чем прославленный военачальник и с петровых времен известный дипломат. Тех просто сослали — Бирона сделали символом развеянной тьмы. Заодно было изобретено противостояние русской и немецкой партий при дворе Анны (хотя иностранцев в русской службе при этой государыне числилось примерно столько же, сколько при Петре или при Елизавете, а временные альянсы строились вовсе не по национальному принципу), а казненный Волынский начал обретать черты национального героя. Так сложился миф о «бироновщине», которой не было.
Что же было? Да ничего особенно веселого. Жестокие нравы регулярной, но неотлаженной империи. Наследие петровского произвола. Большая европейская политика. Грубый, но сметливый, амбициозный, но искренне любящий свою покровительницу, корыстный, но блюдущий государский интерес курляндец. Противоборствующие кланы. Доносы, пересуды, интриги. Изломанные личные судьбы. Гром побед, звон монет, шипенье клевет. Закладка будущих мифов.
А если на самом деле интересно — читайте книгу Игоря Курукина.
Андрей Немзер
3.02.2006.
В круге Солженицына
Литература и кино устроены по-разному. Поэтому, обретая любое — сколь угодно точное — экранное воплощение, качественная проза неизбежно что-то теряет. Если это проза великая, теряет она много.
«В круге первом» Александра Солженицына — великий роман. Это книга о человеке — о его изначальной свободе и высоком назначении. Это книга о любви — к женщине, к России, к науке, к ближним, к истине, ко всему роду людскому, к земной жизни и небесной отчизне. О том, как трудно сберечь свободу, любовь, живую душу. Не в газетной заметке должно аргументировать этот тезис (то есть подробно анализировать сложно организованный поэтический мир солженицынского романа), но заявить его необходимо. Слишком многие полагают «В круге первом» сочинением политическим, публицистическим, исторически значимым (в лучшем случае — сохранившим общественное значение и сейчас), но не словом о мире и человеке, любви и свободе, жизни и смерти.
Почему так? Вопрос отдельный, печальный и в принципе требующий обсуждения. Но не сейчас. Потому что к режиссеру Глебу Панфилову и его соработникам эта серьезная общественная проблема (говоря прямо — проблема неадекватного восприятия книг Солженицына, его эстетики, метафизики и личности) никакого отношения не имеет. Панфилов увидел в романе главное — и снял фильм о том, как человек отстаивает свою душу. Он снял фильм о том, как внутренняя верность свободе трудно (и, увы, не всегда успешно) противоборствует со всегдашними могучими соблазнами, коренящимися в человеческой же жажде жизни, счастья, самореализации.
Поняв, что в романе Солженицына всего важнее личности, Панфилов выстроил фильм на актерах. Важно было найти в каждом персонаже человеческую неповторимость — и это получилось почти у всех исполнителей. Черноволосый и мускулистый герой-любовник Дмитрий Певцов формально не похож на романного Иннокентия Володина (тот физически слабее, мягче и «руссее» — не случайно персонаж сравнивается с вернувшимся из заграничных странствий Есениным), но артист сумел угадать суть своего персонажа, то сочетание нервной чуткости природно совестливого человека и легкомыслия заласканного судьбой удачника, что подвигло Володина на самоубийственный (и не принесший чаемого результата) звонок в американское посольство. В роскошных интерьерах квартиры тестя-прокурора Володин-Певцов разом свой и чужой. И тут велико значение точно работающих партнеров. Ищущая примирения с мужем Дотнара (Ольга Дроздова) и позволивший себе загрустить-задуматься писатель-лауреат (Евгений Гришковец) замечательно не видят того, что творится с «эпикурейцем» и что внятно зрителю. Володин абсолютно одинок и стопроцентно обречен уже здесь, до прямого соприкосновения с обыденными ужасами Лубянки. Потому и рифмуются так страшно сцены под душем — ласковая забота жены, приводящей в себя пьяного мужа, и обработка очередного — никакого — зэка. Потому и навещает Володина в тюремном видении не жена, а тверской дядюшка (прекрасно сыгранный Альбертом Филозовым), единственный родной ему человек — тот, кто перевернул сознание (и невольно — судьбу) «любимца богов», обрек его на гибель. Точность и глубина работ Певцова, Филозова и Дроздовой, на мой взгляд, оправдали довольно рискованный сценарный ход — слишком долго для незнакомого с романом зрителя причины володинского звонка остаются тайной. Первая сцена с дядюшкой дает лишь намек, а очень значимый эпизод загородной прогулки Володина и Клары в фильм не вошел. «Володинский» сюжет это умолчание не деформировало, а вот на линии Клары сказалось. Клара ведь «чистая» (как ее свойственник Иннокентий — «невинный»), мотив ее чистоты в романе звучит настойчиво (стыд перед моющей лестницу женщиной, разговоры с Володиным), а потому читатель не удивляется любви прокурорской дочки и заключенного Руськи. В фильме это кажется «еще одной деталью», пожалуй, случайной — меж тем как «случайностей» в сверхплотной прозе Солженицына нет вовсе.
В этом-то и проблема. Можно дать экранные версии конкретных эпизодов и образованных ими микросюжетов. И это блистательно сделано с историей Герасимовича. Инна Чурикова и Игорь Скляр просто выше любых похвал. Короткое видение жены в сцене соблазнения зэка-инженера аморальным «государственным заказом», который может принести ему свободу, потрясает не меньше, чем «богатый» эпизод свидания. Поразительно, как сквозь внешнюю мольбу Чуриковой (у нее больше нет сил ждать, нет сил жить) Скляр слышит другое — благословение на отказ от пособничества палачам. Но не менее важно, что с таким же совершенством выстроены «побочные» эпизоды линии Герасимовича — его диалог с Бобыниным (Андрей Смирнов), тут же заставляющий вспомнить беседу Бобынина со всесоюзным опричником Абакумовым (Роман Мадянов) в одной из первых серий. Здесь не только актеры прекрасны (честное слово — ждал я весь фильм еще одного появления хозяина МГБ, хотя помнил, что оно источником не предусмотрено; и дождался — глянул монстр из лубянского окна на обреченного небытию Володина), но режиссер вывел нас к сложно организованному целому книги Солженицына.
Увы, это получается не всегда. Исчез мотив Рождества (хоть и остались пререкания с надзирателем о дозволенной елке и не разрешенных игрушках) — и с ним очень многое: за несколько дней до нашей встречи с обитателями шарашки страна праздновала юбилей Сталина, который — как и увиденный нами день рождения Нержина — соотнесен с Рождеством; о веселой и беззаботной атмосфере западного Рождества Володин вспомнил в нищей деревне, сохранившей святое имя — что стало еще одним шагом на его крестном пути; с немцами вечеряет в канун «их» Рождества Рубин… Рождество придает всему, что происходит с героями, иное — высшее — измерение. При его свете чуть иначе звучит тост Щагова: За воскресение мертвых!
Понятно, что «всего» романа и в десятисерийный фильм не вложишь. Понятно, что Солженицын сам писал сценарий и уж, наверно, знал, чем именно надлежит пожертвовать. И все же… В романе личности и судьбы Сологдина и Рубина, двух ближайших друзей-оппонентов Нержина, постоянно, хоть и ненавязчиво соотносятся с личностями и судьбами двух офицеров-инженеров МГБ — Яконова и Ройтмана. В фильме эта тема «двойничества» едва намечена, что, на мой взгляд, и упрощает характеры персонажей, и ослабляет мотив ответственного выбора, и затрудняет наше понимание главного героя — Глеба Нержина. Евгений Миронов сыграл Нержина превосходно, но — вопреки титрам, вершащим последнюю серию, многочисленным сообщениям в СМИ о тождестве героя и автора, даже тем многочисленным кадрам, где Нержин что-то старательно заносит в блокнот — видишь в его герое человека мужественного, обаятельного, сердечного, смелого, гордого… но не писателя. Слова о необходимости сберечь себя для словесности сказаны правильно, но какой-то ноты им все-таки не хватает.