Почему же теперь стало иначе? Только ли потому, что завершился кругооборот определяемых жребием судей? Да, все члены АРСС в жюри отработали, и завершить (или приостановить на неопределенный срок) премиальную эпопею в такой момент, пожалуй, даже красиво. По крайней мере, не так стыдно, как было бы, скончайся григорьевка вместе со спонсорскими деньгами. Но суть дела, на мой взгляд, все же не в том.

Два года назад содружество критиков сказало примерно следующее: да, мы — бедные (не деловые, не умеющие должным образом выстраивать свои отношения с имущими структурами), но наше слово (суждение, оценка) чего-то стоит. Хотя бы для серьезных писателей, которым не все равно, что о них думают квалифицированные эксперты. А может быть, и не только для них, но и для издателей, средств массовой информации, книгопродавцев, библиотекарей и, чем черт не шутит, читателей. В расчете на их сочувствие, доверие и интерес мы продолжаем свою работу. Внутренне ожидая ответных жестов. То есть знаков сочувствия, доверия и интереса.

Видели мы эти знаки? Сказать, что их не было вовсе, никак нельзя. По плечам хлопали, руки жали. На приемах в Татьянин день (объявление лауреатской тройки) и на масленицу (определение «первого среди трех равных») журналистов, литераторов и прочих гостей было не многим меньше, чем в «сытые» годы, хотя празднества эти по понятным причинам обставлялись куда скромнее прежних. Отзывы в прессе (включая привычные — негодующие, а то и с выраженным желанием унизить) не исчезли. Чуть не все шесть последних лауреатов в своих церемониальных речах специально подчеркивали: без денег даже лучше… Только как-то неубедительно все это смотрелось. В общем гуле то и дело слышалось что-то диссонирующее с якобы праздничным настроем. Ладно, мол, хотели сберечь лицо — давайте. Чем бы дитя ни тешилось… Но вообще-то смешно… Лучше (точнее) всех по этому поводу в приватной беседе высказался один многократно и заслуженно увенчанный лаврами писатель, которому молва прочила (как выяснилось, ошибочно) онулившуюся григорьевку: Фантиков не берем.

Нет, я прекрасно знаю, что в каждой шутке есть совсем немалая доля шутки. И не сомневаюсь я в искренности других писателей, публично и в частных разговорах утверждавших, что для них все осталось по-прежнему, что григорьевка хороша в любом виде, что ее возможная гибель — событие огорчительное. И не склонен идеализировать моих коллег по АРСС: едва ли не в каждом премиальном цикле хватало нелепостей и своенравия, и два последних — когда, казалось бы, из кожи надо было лезть, чтобы утвердить весомость символической награды и престиж собственного цеха, — увы, исключениями не стали. И не забыл о том неумолчном улюлюканье, что сопровождало григорьевку с момента ее рождения. (Комплект примерно такой: не те награждают, не тех награждают, номенклатура, самозванцы, маргиналы, тусовщики, наймиты капитала, агенты мировой закулисы, отставной козы барабанщики, постмодернисты, душители новаторства… далее по списку.)

Я вообще много всякого помню (лучше бы поменьше, советую порой и забывать — говорит Шуйский Воротынскому в «Борисе Годунове»). Но, отыскивая причины конца премии, которая — при всех ее недостатках и компромиссах — была все же, по моему разумению, действительно экспертной (а не пародирующей или имитирующей экспертизу), я с упорством, достойным лучшего применения, отмахиваюсь от целого сонма вполне резонных самообвинений и обид и упираюсь все в ту же сентенцию: Фантиков не берем.

Сказанное не означает, что я отказываюсь от тезиса, высказанного после вручения последних аполлонгригорьевских фантиков. «Академия и ее экспертная премия будут жить … только в том случае, если входящие в АРСС критики докажут (прежде всего — себе), что их цех достоин жизни. Для чего нужны не вспышки энтузиазма, а твердая воля, готовность поступаться своими проектами и “партийными” предпочтениями, доверие к тем коллегам и той корпорации, какими нас сегодня Бог обидел. Или одарил». Сказано это было в колонке «Требуется воля» (см. «Время новостей» от 14 марта 2005) и без малого год спустя готов повторить: требуется. Только откуда ее взять, если даже писателям фантики наши без надобности? И на кой шут волей этой самой обзаводиться? Чтобы выбивать наградные для творцов, которых, мягчайше выражаясь, суждения наши (хоть коллективные, хоть индивидуальные) не слишком занимают? Так с этим делом творцы и без нас превосходно справляются. Не без скандалов, конечно. Но, во-первых, какая же очередь (хоть за колбасой при совке, хоть за премией при демократии) без скандалов обходится? А во-вторых, милые бранятся — только тешатся.

Никогда я не верил в тезис: критик — тоже писатель. Прекрасно знаю, чем отличаюсь от поэта или прозаика. Коли потребуется, опишу розу стихами (было дело — метризованно-рифмованные рецензии печатал) и, хоть потруднее будет, историю о каких-нибудь Розовой и Соловьеве тоже сварганю. Чать, не бином Ньютона. Разница же в том, что Аполлон меня к священной жертве не требует. Еще знаю, чем отличаюсь от графоманов. Хоть тех, которые с пионерских юных лет принялись за стишки и рассказы, хоть тех, что сперва подвизались (кто удачно, а кто не очень) на нивах критической, редакторской или научной. Тем отличаюсь, что не принимаю зуд честолюбия и наличие элементарных навыков работы со словами за императив вышеназванного Мусагета. Да, мое дело — вторичное и служебное. Но служебное не значит снабженческое.

Как не значит — лакейское. Не все ведь творцы дозрели до полного презрения к фантикам. Иные до них по-прежнему охочи. Кто-то гневается, что не тот ему фантик (в таких случаях именуемый ярлыком) достался, а кто-то скорбит из-за отсутствия какой-либо бумажки с вензелем вообще-то презираемого (бездарного, завистливого, мелкотравчатого) персонажа, в обиходе именуемого критиком. Какой он критик! Кошке хвоста завязать (романа сочинить) не может, а туда же! И кому мы только доверили распределять фантики! Обо всем надо самим заботиться. Кстати, давно пора написать честно и нелицеприятно о том грандиозном впечатлении, которое произвела на меня близкая к гениальности книга моего задушевного друга NN. Иначе ведь забудет старик поделиться с публикой искренним восторгом, который охватил его (сам сказал — за язык не тянули!) при чтении моего тоже не последнего разбора творения. Эх, нет у нас Белинского!

Верно, кого не хватишься, все нет. Ни Белинского, ни Дружинина, ни Аполлона Григорьева. Ни премии его имени. Фантики — и те кончаются.

Ничего. Новые нарисуем. Можно (не раз делалось) объявить критику архаичной институцией, а критиков поделить на «обозревателей» (информируют о том, что и без них всем известно), «творцов» (поют о чем угодно, кроме литературы — но заслушаешься), лакеев (то есть истинных и искренних ценителей любого рода литначальства) и вымирающих придурков (угадайте, кто это?), но искоренить потребность в суждении и способность суждения пока еще не удавалось. Бог милостив — если и случится такое, то не на нашем веку.

Андрей Немзер

25.01.06.

И где же ваши вымыслы?

В «Знамени» (№ 1) проходит торжественный смотр поэтического истеблишмента. Номер открывают два (мал золотник!) стихотворения Сергея Гандлевского; в первом — три четверостишья, второе приведу полностью: «Или-или» — «и-и» не бывает. / И, когда он штаны надевает, / Кофе варит, смолит на ходу, / Пьет таблетки, перепроверяет / Ключ, бумажник, электроплиту / И на лестницу дверь отворяет, / Старый хрен, он уже не вздыхает, / Эту странность имея в виду. Далее Алексей Цветков, Фазиль Искандер и, знамо дело, Александр Кушнер — с десятью стихотворениями. В январском «Новом мире» их одиннадцать. Надо думать, что в «Звезде» (ее первой книжки пока нет ни в Москве, ни в Сети) двенадцать. Плюс почти целая полоса в первом номере «Литературной газеты». Производительность на уровне Дмитрия Александровича Пригова — времен лучших, не нынешних.

Оный Дмитрий Александрович, впрочем, «Знамя» тоже не обошел — он представлен «правдивым повествованием» «Боковой Гитлер». Читаешь этот издевательски гладкий, все на свете пародирующий (но от того не менее скучный и предсказуемый) прозаический опус о том, как типичного советско-подпольного художника вызвали к руководству творческого союза мастеров кисти и резца, дабы укорить за контакты с иностранцами и продажу на Запад идеологически сомнительных полотен, — читаешь и думаешь: а ну как приди в редакцию ровно этот текст, но за подписью не Дмитрия Александровича Пригова, а, к примеру, Афанасия Барсукова либо еще какого-нибудь Глеба Мышкина, довелось бы в таком случае читателям узнать всю правду о житье-бытье членов МОСХа и фантасмагорическом визите в мастерскую главного героя властителей третьего рейха (от фюрера до Штирлица включительно)? Непристойный вопрос этот свидетельствует, конечно, токмо о косности и отсталости вашего обозревателя. Ведь уже в золотые «поздние восьмидесятые», при первых выходах героя на авансцену, объясняли почтеннейшей публике умные люди, что Пригов (Дмитрий Александрович) — это не сумма поэтических текстов (лучших или худших), а единый и неделимый суперпроект, вечный двигатель, человек-оркестр и «наше все». Не поспоришь. Только почему-то тогда — в пору Рейгана, милицанера, целой курицы (которую сгубила страна на прокорм автора) и прочего салата рыбного, было весело даже тем, кто не видел в Дмитрии Александровиче великого преобразователя мировой словесности. Боюсь, что «Бокового Гитлера» взахлеб цитировать не будут и самые стойкие адепты суперпроекта. Вообще-то давно реализованного — см. энное количество уже не коротких стишков, а вполне упитанных и плохо различимых «романов» Пригова, что были выпущены в последние годы тщанием «НЛО», неутомимость которого приближается к приговской. Что-то делать будем, если Кушнер тоже на масштабную прозу перейдет?

Утвердив в минувшем году престиж литературы non-fiction (№ 11; а на деле — и № 8), ныне журнал решил выяснить «Для чего литературе воображение?» (и нужно ли оно вообще). На сей счет в конференц-зале высказываются Елена Долгопят, Аркадий Драгомощенко, Павел Крусанов, Владислав Отрошенко, Валерий Попов, Семен Файбисович и Николай Якимчук. Авторы достаточно именитые и не слишком схожие. Не место здесь говорить об их творческих достижениях (о каждом можно уже диссертацию писать), но все же замечу: по части «воображения» экспериментально-книжные, глубоко вторичные (сознательно или бессознательно — вопрос отдельный) фантазии Долгопят, Крусанова, Отрошенко или Якимчука равны мелодраматическим (доброжелатель скажет — трагическим) стриптизам позднего Попова или Файбисовича. Последнему следует отдать должное: он (наряду с изощренным интеллектуалом Драгомощенко) много последовательнее прочих участников заочной дискуссии отстаивает права «живой» литературы non-fiction, делая лишь чисто этикетные реверансы в сторону воображения и стоящей за ним «славной традиции». Проблема, однако, в том, что «воображение» (способность создавать нетривиальные сюжеты и характеры) отнюдь не сводится к «экзотике», «фантастике» или «авантюрности». Достоевский работал с «газетным» материалом, но «Бесы» никак не non-fiction. Петю Ростова «выдумать» несколько сложнее, чем «пятнадцатилетнего капитана» (который тоже придуман — или угадан — много лучше типового персонажа романа приключений). Сюжет «Обрыва» не менее изощренно выстроен, чем сюжет «Трех мушкетеров» (хотя оба при лобовом пересказе покажутся банальными). Когда Файбисович резюмирует: «А кто в погоне за массовым читателем решает сиюминутные внелитературные задачи, о тех и сказать нечего» — он прав на сто процентов. Только ведь большой вопрос, какая словесность этому самому читателю ныне по вкусу. Не такая уж малая аудитория воспринимает криминальные, исторические или любовные романы (причем самого худшего пошиба, с изобилием откровенных несуразностей) как истину в последней инстанции: наконец-то явлена вся правда о прошлых, настоящих и будущих кознях губящих Россию жидомасонов, неистребимых народных мстителях и путях достижения личного счастья в объятьях голубоглазого ковбоя-миллиардера (черноокой принцессы). Какую сказку ни сочини, все станет былью (по крайней мере — интернетовской) — что эльфы-цвельфы-хоббиты, что школа Хогвартс.

Между тем ни одного текста о вымышленных персонажах и событиях в январском «Знамени» нет. Есть выдержанный в тональности «путевых впечатлений» десятилетней давности (и что бы раньше не напечатать) рассказ Льва Усыскина «Вечером в Азии», есть мемуарные «Осколки радуги» художника Сергея Бархина, есть удивительно живой и не отпускающий ни на миг «монороман» Инны Лиснянской «Хвастунья», финала которого я жду, как, казалось, уже отвык ждать какого-либо «окончания». Дождусь — напишу. Во-первых, потому что в лишенном сквозного сюжета повествовании Лиснянской царит тот же дух свободной и бескорыстной поэзии, что и в ее прекрасных стихах. А во-вторых, надо же все-таки объяснить общественности, что ничего против невыдуманных (но полных воображения!) историй я не имею.

Лучший гостинец от «Дружбы народов» (№ 1) тоже пока явлен наполовину. Окончание романа Анатолия Азольского «Полковник Ростов» появится в февральском номере, но интрига заверчена с фирменной «азольской» крутостью. Ударение в фамилии заглавного героя падает не на второй (как вы подумали) слог, а на первый. В июле 1944 года полковник вермахта граф Гец фон Ростов убежден, что убийство Гитлера, которое твердо вознамерился совершить его друг, попавший в фавор к фюреру и одержимый мыслью о спасении Германии полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, ничего хорошего злосчастному фатерланду не принесет. Германию надлежит спасать как-то иначе. А для того необходимо оповестить о готовящемся покушении (и генеральском заговоре, слепым орудием которого выступает однорукий и одноглазый мститель Штауффенберг) неких заинтересованных лиц, коих Ростов мысленно именует «господами-товарищами». Истинные воззрения и планы прусского аристократа (да и сама его личность) пока столь же неясны, как и пути, которыми он хочет выйти на означенных «господ-товарищей» (агент, что должен был передать Ростову какие-то адреса, схвачен гестапо на первой странице повествования, поиски иных связников до конца первой части остаются безрезультатными). От бомбы Штауффенберга фюрер, как известно, спасется — почему замысел этот не свершился и как его провал связан с загадочным Ростовым, узнают читатели «Дружбы народов». Драйв, фактура и интеллектуальная акробатика гарантированы. Качественной новизны (по сравнению с «Кровью» или «Диверсантом») пока не приметно. Но в любом случае наконец-то раскроется «вся правда».