Если Шевчук и композитор, то, кажется, все-таки не в том смысле, что вкладывают в это слово, когда речь идет о всемирно известной обновительнице музыкального языка Софье Губайдуллиной. Что же до дефиниции «поэт», примененной к «автору текстов», который памятен преимущественно двумя сколь «свежими», столь и «семантически емкими» рифменными парами («родина — уродина» и «нравится — красавица»), то она, вероятно, должна компенсировать отсутствие в списке награжденных иных представителей пишущего племени. Удивляться нечему — дело привычное. Бывают символичные технические ошибки — таковая украшает свежий пресс-релиз: при исчислении прежних «триумфаторов» оказались забытыми прозаик Татьяна Толстая (2001) и отмеченный всего год назад поэт Олег Чухонцев. Просто все: с одной стороны, писателей у нас все еще много, но, с другой-то, вот уж полтора десятилетия (столько и «Триумф» существует) всем известно, что единственное будущее русской литературы — ее сравнительно недавнее прошлое, золотая пора (1956–1986) «триумфовских» судей. Есть, конечно, еще несколько не отриумфленных «живых классиков», (к примеру, Василий Белов, Даниил Гранин, Александр Кушнер, Владимир Маканин, Виктор Соснора, Валентин Распутин, Борис Стругацкий…), но у них отличий и так хватает (что правда), так что могут и постоять в очереди. Есть восьмидесятилетний Наум Коржавин, имя которого бесспорно вошло в историю русской литературы, но одно дело «история», а совсем другое — «элита», хоть давняя («официально-советская» и «либерально-околодиссидентская»), хоть сегодняшняя; Коржавин — чужак для любой. Четырнадцать лет светочи российского искусства делали вид, будто его не существует, не менять же воззрения на пятнадцатом году процветания независимой премии за высшие достижения! И не венчать же лаврами каких-то там «молодых» (сорока-, пятидесяти-, а то и шестидесятилетних): «народ» их не знает (а нас-то как любили!), пишут они не по-нашенски, и вообще, как говорил Корней Иванович, в России надо жить долго…

Ладно, умерла, так умерла. (Это про литературу.) Но почему премий всего четыре, а не пять? Прочие-то искусства у нас ведь цветут, аки во Флоренции при Лоренцо Великолепном или в Париже при Людовике XIV. (Какие бы сложные, конфликтные, болезненные тенденции ни возникали в театре, кинематографе, музыке, изобразительном искусстве последних десятилетий, какие бы острые дискуссии там ни шли, как бы сложно подчас ни складывались отношения внутри соответствующих творческих сообществ и/или меж «производителями» и «потребителями», в сферах этих не было того упоенного мазохизма, которому придавались литераторы-самопохоронщики. Художники боролись за публику и отстаивали престиж своего сословия. Они попросту уважали себя и свою работу. И много чего — при изрядном количестве оговорок — добились. С советских времен утвердилась у нас разделительная формула «литература и искусство». Похоже, есть в ней смысл. Писатели наши руководствуются совсем не теми принципами, что прочие творческие лица.) Цвести-то художества цветут, а одну премию жюри «Триумфа» все равно сэкономило.

Дело в том, что, согласно новым правилам, стать обладателем 50 000 долларов (в рублевом эквиваленте), призовой статуэтки, диплома и значка может лишь тот соискатель, за которого проголосуют две трети судей. В жюри теперь девятнадцать мэтров, следственно, для лауреатства необходимо было набрать тринадцать голосов. Это удалось лишь четверым. Что свидетельствует как о высокой мере договороспособности принимающей решения арт-элиты, так и о ее умении считать на один ход вперед. Не сторонний же дядя предписал ввести в закрытом клубе закон, тут оказавшийся непосильным для клубменов? Сами изобрели — больше некому. Считать чужие деньги — занятие пошлое, но мне всегда казалось, что лучше одарить художника (пусть даже вызывающего у тебя смешанные чувства), чем оставить предназначенную на то сумму в самом-рассамом замечательном банке. Век живи — век учись.

В итоге мы получили комплект лауреатов, едва ли не идеально соответствующий «триумфовской» концепции. Во всей ее многокрасочности. Так, Софья Губайдуллина олицетворяет искусство элитарное и отменно конвертируемое. На Западе ее знают и исполняют едва ли не больше, чем в отечестве. К тому же, если премии в свою пору удостоились Альфред Шнитке и Арво Пярт, обойти Губайдулину просто немыслимо. Сколько членов жюри в состоянии прослушать (не говорю — понять и оценить) хотя бы один ее опус, одному Богу известно.

Напротив, появление среди лауреатов Юрия Шевчука свидетельствует: «Триумф» открыт искусству, которое не только должно быть понято массами («либеральный» извод ленинской мудрости), но и понятно массам (официальный советский перевод той же мудрости; вождь мирового пролетариата одарил ею Клару Цеткин, а она зафиксировала по-немецки — отсель разночтения). Борис Гребенщиков уже давно награжден — теперь, видимо, на очереди Андрей Макаревич. И не смейте путать их с Аллой Пугачевой. Совсем другая история! Во всяком случае, до той поры, пока члены жюри не сочтут нужным приобщить к сонму лауреатов «женщину, которая поет»!

Богдан Ступка — актер незаурядный (кто бы спорил), но, что еще более важно, актер украинский. Не только по национальности и нынешнему гражданству, но и, так сказать, «сущностно». Награждая его, судьи демонстрируют «всемирную отзывчивость» и приверженность «дружбе народов». Заодно утверждая, что истинное искусство выше политических раздоров. И ненавязчиво демонстрируя свою независимость на грани легкой оппозиционности.

Ну а Эльдар Рязанов снял неподвластные времени «Карнавальную ночь», «Берегись автомобиля» и «Иронию судьбы», не считая прочих обаятельных фильмов советского периода. За которые получил не одну весомую награду и всенародную любовь. Поколебать которую не сумел (и не сумеет) ряд поздних рязановских картин, включая только что шагнувшего на экраны «Андерсена». Говорить о котором тяжело и грустно (см. «Время новостей» от 4 декабря). Но какое значение имеют отзывы кинокритиков для членов клуба «Триумф»? Их премии. Кому хотят, тому дают.

Что особенно наглядно при раздаче «Триумфов» молодежных, где каждый член жюри называет своего кандидата, а остальные молча принимают волю номинатора. Не знаешь (вроде бы следя за литературой), кто такой драматург и прозаик Лаша Бугадзе (не в первый раз попадаю впросак с «младотриумфаторами») — стыдись. Знаешь, что Сухбат Афлатуни — прозаик средний (но с первых же публикаций ласкаемый и продвигаемый), Андрей Родионов — поэт одаренный, но среди молодых далеко не первый, а Антон Долин весьма отдаленно напоминает «литературного критика», — молчи. И надейся, что молодых актеров, режиссеров и музыкантов премировали с большими основаниями.

Вручать премии будут 22 января 2007 года в ГМИИ имени Пушкина. А потом — дискотека. То есть традиционный Фестиваль искусств.

Андрей Немзер

08.12.2006.

Дают — бери!

Владимир Маканин достроил свой роман

Фрагменты того, что стало в итоге романом «Испуг» (М.: Гелеос), Владимир Маканин печатал в «Новом мире» пять лет (2001–2006). Сперва с отсылками к складывающемуся циклу «Высокая-высокая луна»; в осенних номерах этого года, где появились рассказы «Нимфа», «Старики и Белый дом» и «Старость, пятая кнопка», — к роману, выход которого практически совпал с последними журнальными публикациями.

Выстраивая роман, Маканин вывел за его пределы три рассказа — «Однодневную войну» (с которой когда-то все начиналось — еще без участия охочего до молодого женского тела старикана Петра Петровича Алабина), вяловатых «Долгожителей», «Могли ли демократы написать гимн» (этот злорадно отчаянный, царапающий опус много кому особенно понравился, а кое-кого, например, меня, поверг в тоску и досаду) — и повесть «Коса — пока роса», в которой неуемному жизнелюбу Петру Петровичу пришлось-таки успокоиться в объятьях вечной старушенции (ее же — как легко догадаться из заголовка — никто не минует). О повести этой я писал по ее выходе (два года назад). Вопрос о том, почему автор, отправив на тот свет друзей-сверстников Петра Петровича («Старость, пятая кнопка», только в книге обнародованный рассказ «Петр Иванович в свободном полете»), замотал историю о финишном броске протагониста, по идее должен бы возбуждать интерпретаторскую фантазию. Но ничего занятного придумать не удается. Может, решил Маканин, что для Петра Петровича будет сделано исключение, что не доберется костлявая до живчика, который и на психоаналитических сеансах предпочел волшебным нимфам с живописных полотен живую хромоножку в соседнем окне («Нимфа»), и на «пятую кнопку» (телеканал «Культура» с его благородными сказками), в отличие от давнего дружка и многих иных сверстников, не подсел (то есть за гостевой вечерок еще как втянулся в пушкинско-матиссовско-бетховенское небытие, но потом, хоть и с трудом, дотумкал: рановато еще), и от разъяренных его посягательствами красавиц и их туповатых сожителей всегда (пусть не без потерь) ускользал (сквозной мотив романа энергично развит в новых фрагментах — «Мордобой» и «Мои воровские ночи», последний готовит купированную повесть о победе смерти, возникает в нем тень старухи-уборщицы, но все же пока ей герой не по косе)… А может, просто пожалел писатель своего старикана. И заодно читателя — мол, конечно, никуда никому не деться, но пусть хоронят Петровича другие.

Которые и хоронить-то по-людски не умеют. В «Боржоми», рассказе о первом лунно-эротическом приключении Петровича, есть побочная линия — история странной тетки, которую родственники держат взаперти. Петрович с Иванычем мечтают о свидании и совместной выпивке с узницей (собственно, пошедший на разведку Петрович «заблудился» и попал в постель к красотке-племяннице), но она нежданно умирает. Гроб ее несут четверо молодых крепких шизофреников из соседнего дурдома. «Я мог бы поклясться, что за мою долгую жизнь это впервые, когда несущие — соответствуют. Когда соответствуют ноше…». Вот так-то, смерть — дебильство. И «примеренная» старость — такое же дебильство. Хоть на «пятой кнопке» сиди, хоть пытайся обустроить ее законным браком (придут крепкие, уже тоже немолодые дети и попросту морды набьют «жениху с невестой»), хоть глотай исторические романы о том, как наши отбивались от половцев с монголами да немцами, хоть лечись, глядючи на шедевры мировой живописи, от сатировских комплексов, хоть глазей на обстреливаемый в октябре 93-го Белый дом, тешась грезой о том, что здесь, дескать, рождается новая Россия…

Хрен вам, а не новая Россия. Власть вам новая будет. Со своими заморочками. С новой свирепостью похуже прежней. «Если парень раскрепощается и набирается крутой злости через секс, это норма (как ни жутко звучит), это нормально, и он по жизни еще все успеет… <Как “успел” рассуждающий о горькой участи своего внучатого племянника, контуженного в Чечне Олежки, наш Петр Петрович. Или он не успел? Не добрал, хоть и рассеял по свету жен, в чьих именах нынче путается, и безымянных детей? Вспомнишь тут маканинского “Гражданина убегающего”. — А. Н.> Но перестановка “секса” и “насилия” все меняет. И если раскрепощение парня началось с насилия и убийств, продолжения не видно — и никаких других раскрепощающих дорог нет. Эти люди в будущем (эти парни) совсем не обязательно уголовники. Они не обязательно злы, безжалостны и круты на расправу. Они не обязательно наши начальники. Милейшие и мирные могут быть люди. (После того как убивали других.) Они как мы. Однако им всегда будет понятнее и предпочтительнее видеть мир (и людей) через перекрестье прицела “кто кого осилил”. А не через замочную скважину “кто там кого имеет… любит или не любит”».

Таившиеся до выхода книги рассказы об отвоевавшемся импотенте Олежке «В утробе» и (особенно) «Танки проехали» сложно соотнесены с «революционным» сюжетом, развитым в «Белом доме без политики» (прежде — просто «Без политики») и «Стариках и Белый дом». Одни стреляют, другие глазеют. Те, что стреляли, потом не смогут даже глазеть. Те, что глазеют, ничего не выглядят. Уж лучше рвануть в Белый дом с двадцатилетней шлюшкой-наркоманкой (там она надеется разжиться у дружков надлежащей спасительной отравой), чем пялиться на него, как на эффектный кадр душещипательной исторической кинушки. Уж лучше бегать голышом по верховносоветской крыше и мочиться на «исторический момент», чем сверзиться с крыши собственной подгнившей дачки, чинить которую понесло затравленного попреками стервоз-дочек бедолагу Иваныча. Сочувствовать можно и «культурным наркоманам» (старикам, что подсели сперва на политику, а потом — на художество), и «наркоманам диким» («танковой» молодежи). Сочувствовать, ни на миг не задумавшись о том, почему с теми и этими сталось так, а не иначе, почему сам ты промыкал такую жизнь и чего она твоим близким (не говорю уж — твоей стране) стоила — это мы всегда готовы. А жить будем под высокой-высокой луной — не веря ложному испугу похотливой нимфы, глуша дурацкий собственный испуг, навязанный всякими Аполлонами (Петрович помнит, что бог солнца и искусств содрал с зарвавшегося сатира Марсия шкуру), психиатрами и властителями. Жизнь дается человеку только один раз, но давать она (в лице множества только внешне различающихся баб) может долго — до тех пор, пока ты своего требуешь.

Маканин назвал роман о Петре Петровиче «Испуг», вероятно, лишь потому, что заголовок более правильный — «Герой нашего времени» — он уже использовал раньше.

Андрей Немзер

11.12.2006.

Хочешь быть животным — будь им

О романе Виктора Пелевина «Ампир В»

Приношу искренние соболезнования всем, кто угробит энное количество минут на прочтение нижеследующей рецензии. Ничего нового и интересного в ней нет (и быть не может), а время, которое уйдет на знакомство с предложенным текстом, стоило бы потратить с большей пользой (выпить кофе, принять душ, позвонить приятелю, подумать о вечном и т. д.). Единственным утешением может служить лишь тот бесспорный факт, что изготовление «продукта» отняло у меня больше времени и сил, чем вы потеряете при его потреблении. Увы, такая «компенсация» сгодится лишь тем, кто способен почувствовать хотя бы легкую радость от неприятностей, постигших стороннего человека. Поэтому перед всеми прочими читателями чувствую себя особенно виноватым. Какое нормальному человеку дело до печалей штатного литературного обозревателя! Любишь кататься — люби саночки возить. Ладно бы только писать (дураково дело не хитрое), так ведь перед этим пришлось прочесть 408 страниц (20,28 условно печатных листов), заполненных очередным романом Виктора Пелевина «Ампир В», (“Empire V” тож — М.: Эксмо).