Стало быть, все хорошо? Как говаривал герой русской сказки, хорошо, да не гораздо. Ибо кроме результатов, есть процесс и есть контекст. О них и потолкуем.

В Литературную академию (она же жюри, члены которого были обязаны выставить пятнадцати соискателям баллы — в диапазоне от нуля до десяти) входит около ста человек. Голосовать они могли как заочно (по почте или по факсу), так и очно — передав бюллетень администрации на своем единственном заседании (прошло в день вручения премий). Или даже после него — вплоть до выхода соискателей на сцену. Эта гениальная задумка отозвалась трояко. Во-первых, не только пресса, а значит и общество (никакой пресс-конференции не было вовсе), но и сами академики так и не узнали, сколько их проголосовало, а сколько уклонилось от исполнения обязанностей. (Не обязательно по своей воле; мне известно, что один из приглашенных в Академию дал согласие работать, но не получил ни бюллетеня, ни набора подлежащих оценке книг. Вероятно, техническая накладка. Вопрос: единственная ли?) Во-вторых, подсчетом голосов занимались технические сотрудники. Не сомневаясь ни в их навыках работы с калькулятором, ни в корректности администрации премии (от которой счетоводы полностью зависимы), замечу, что такой «поворот темы» тайной остаться не может и неизбежно рождает «достоверные версии» о «разводках» и «подоплеках». (В кулуарах их звучало предостаточно.) Не проще ли было закончить прием бюллетеней на заседании жюри и сформировать из его членов (тоже умеющих пользоваться нехитрой техникой) счетную комиссию? Уж лучше «утечка информации» (хотя почему академиков надо непременно подозревать в болтливости? за пятнадцать букеровских лет ни один из судей до объявления вердикта не раскололся), чем мерцание сплетни. В-третьих, такой порядок подсчета (похоже, с ожиданием неких запаздывающих VIP-академиков) подпортил настроение собравшейся вовремя публике.

Центральный дом литераторов, может, и пуп как советской, так и постсоветской словесности, но его фойе не приспособлены для светских толковищ — тесно, душно, того гляди, кого-то толкнешь или не удержишь бокал с шампанским. Ждать же (и вновь долго) пришлось не только в фойе, но и в слишком большом для церемонии (а потому плохо заполненном) зале — под вальсы и канканы, наяриваемые недешевым орекстром. Зато фотокорры получили счастливую возможность вдоволь поснимать… нет, отнюдь не писателей — банкиров и сановников, сидящих на почетных местах.

Наконец улыбчивая девушка, старательно копируя ведущих телешоу, объявила, что у русской литературы — большой праздник, и пригласила на сцену сопредседателей Академии Даниила Гранина и Эдварда Радзинского, из речей которых следовало, что праздник-то праздником, но читают у нас «не то» и «не так». Затем Радзинский стал выкликать на сцену соискателей, а девушка с лирической «задушевинкой» зачитывать суконные аннотации их книг.

Далее случился сюрприз. Вызванный на сцену председатель Счетной палаты (он же президент Российского книжного союза) Сергей Степашин сообщил, что специальная премия (чья? кем учрежденная? имеющая ли денежную составляющую? — история умалчивает) вручается Науму Коржавину (в шорт-лист входили его мемуары «В соблазнах кровавой эпохи»). Степашин напомнил о прошлом — своем, чекистском, и Коржавина, сталинского зэка и диссидента, выпихнутого из страны — и пообещал презентацию книги на Лубянке. Старейший поэт «шутку» предпочел не заметить, а за премию поблагодарил. Мне стало стыдно. За страну и ее либеральную общественность, которые до сих пор не удосужились почтить Коржавина Государственной премией или «Триумфом». За членов Литературной Академии, которые не уразумели, что сперва в бюллетени надлежало ставить «десятку» Коржавину, а потом думать о всем прочем. За организаторов премии, которые, зная либо предвидя такой изгиб, придумали странный паллиатив. За коржавинских доброхотов (не думаю, что без них обошлось), которые столько лет спали, а тут — случай представился! — взялись радеть за правду. За фальшь, обволакивающую наши «добрые намерения».

Меж тем дошло до дела. Куратор отечественной печати Владимир Григорьев объявил, что «народное» (интернетовское) голосование вывело в «большие книги» «Золото бунта» Алексея Иванова, быковскую биографию Пастернака и сборник рассказов отсутствующей (получает итальянскую премию) Людмилы Улицкой «Люди нашего царя». Петр Авен и Александр Мамут открыли ларец, в коем таилось занявшее третье место в реальном конкурсе творение Шишкина. Глава агентства по печати и телекоммуникациям Михаил Сеславинский и директор телеканала «Россия» Антон Златопольский опорожнили ларчик имени Кабакова. Главное сокровище извлек на свет Радзинский. Вице-президент Альфа-банка Александр Гафин брал у лауреатов автографы — подписи на документах, по которым они получат наградные. Цветы, музыка, речи… И «чудо встречи с истинно художественным словом».

Ибо после объявления каждого из лауреатов Александр Филиппенко зачитывал с листа фрагмент из премированного сочинения. Вдохновенно кривляясь, важно закатывая глаза, тупо ломая синтаксис, элементарно путаясь в словах… Всего пленительнее было услышать про «яйцо в селезенке» (в тексте Шишкина, как и в сказке, оно, конечно же, таилось в селезне), но и остальные загибы некогда блистательного артиста с репутацией умника-книгочея крепко брали за душу. Трогательная уверенность организаторов в том, что стоит отстегнуть маэстро пачку купюр, и он «выдаст», достойна столь же трогательной убежденности зарвавшегося эстрадника, что любое его вяканье будет принято с восторгом. Еще бы, он снизошел — облагородил праздник русской литературы. Впрочем, и без Филиппенко сильно смахивающий на типовое мероприятие в районном ДК — если, конечно, забыть о потраченных на это действо деньгах.

Говорят, что в новостных выпусках двух разных телеканалов Александра Кабакова упорно именовали КабаНовым. Сам не слышал, но почему-то верится. Как и в оголтелый спрос на поступившую в тот же день в продажу новую книгу Акунина. Как и в то, что иной «процесс» способен сильно подпортить собственные — вроде бы радующие и обнадеживающие — результаты.

Андрей Немзер

24.11.2006.

Русский интеллигент в ХХ веке

Сто лет назад родился Дмитрий Сергеевич Лихачев

Тридцать лет назад издательство «Наука» выпустило сборник научных трудов под названием «Культурное наследие Древней Руси. Истоки. Становление. Традиции». Открывался он статьей трех незаурядных медиевистов «Проблемы изучения древнерусской литературы», лишь добравшись до третьего абзаца которой читатель должен был понять, с чем он имеет дело. «В последние десятилетия в нашей стране <удобный эвфемизм; писать “Россия” — непозволительно, “СССР” — тошно. — А. Н.> необычайно возрос интерес к древнерусской культуре: развернулась собирательская деятельность (экспедиции за рукописями, поиски старинных икон), в широких масштабах <мол, и раньше вообще-то бывало. — А. Н.> стали восстанавливаться и реставрироваться погибшие в Великую Отечественную войну 1941–1945 гг. и пострадавшие от времени <а не от большевистских непотребств. — А. Н.> архитектурные памятники и ансамбли далекого прошлого <нельзя же в стране победившего атеизма прямо так взять да и ляпнуть: “храмы” — А. Н.>, началось настоящее паломничество <а вот и намекнули, но тактично. — А. Н.> в центры древнерусской культуры <…> В этом своеобразном “возрождении” <без оговорочного эпитета и кавычек никак не обойтись. — А. Н.>, имеющем большое патриотическое значение <“патриотизм” введен в обязательный ассортимент советских ценностей; чай, на дворе не двадцатые годы. — А. Н.>, велика заслуга академика Дмитрия Сергеевича Лихачева, возглавляющего в настоящее время советскую <а то какую еще! — А. Н.> школу исследователей древнерусской литературы, школу, завоевавшую первое место в мировой медиевистике». Жизнеутверждающий «спортивный» аккорд (словно научные школы и впрямь могут состязаться; словно достижением должно почитать, что в России занимаются культурой русского средневековья больше, чем в иных странах!), кроме прочего, означает: Лихачев — Лихачевым, но главное, что мы и здесь — как в ракетостроении, мелиорации и области балета — впереди планеты всей.

Да, сборник составили приношения коллег академику Лихачеву, о юбилее которого авторы вступительной статьи сообщали в ее последних строках. «“История накопления ценностей” <цитата из Лихачева. — А. Н.> — не стихийный процесс. Это рукотворная история. Чтобы иметь право называть литературное наследие Древней Руси “великим наследием” <название новейшей на тот день книги Лихачева. — А. Н.>, потребовались усилия многих ученых. Среди них одно из первых мест принадлежит (опять состязание, но тут “чемпиона” назвать нельзя; не ровен час обидится вроде бы оставивший людоедские привычки сталинских лет партийный функционер, переброшенный в начальники советской филологии, который милостиво согласился войти в редколлегию сборника и тем поспешествовал благому делу. — А. Н.) Д. С. Лихачеву, которому в 1976 г. исполняется 70 лет».

Выговорили. Читатели, конечно, и так уже все поняли. Не указано на книге, в честь кого она выпущена, но портрет Лихачева есть. Названа вступительная статья расплывчато, но говорится-то в ней о работах Лихачева — историка, текстолога, теоретика. И замыкает книгу список печатных трудов исследователя — за 1966–1975 годы. Все корректно, ссылка на прежде изданную библиографию есть, из нее желающие могут узнать, что первая научная работа Лихачева появилась в 1930 году в журнале «Соловецкие острова» и была посвящена карточным играм уголовников. Не повторять же эту информацию, а то ведь заинтересуется народ, почему дебютировал ученый в таком странном издании и такой странной темой. Да потому, что взяли его в октябре 1928-го за сделанный в дружеском ученом кружке доклад о преимуществах старой орфографии и отправили на Соловки, откуда выпустили в августе 1932-го. А в лагере хватало «социально близких» урок, колоритные жаргон и обычаи которых заинтересовали молодого филолога (Лихачев успел окончить обучение в университете родного — тогда переименованного — города, по факультету, тоже снабженному кличкой, — «общественных наук»); вернувшись в Питер, он некоторые свои «полевые наблюдения» обнародовал в академических изданиях.

Не писать же такое в нормальной советской книге! Это ведь не «клеветнический» «Архипелаг ГУЛАГ», где среди «немногих соловчан, сохраненных памятью уцелевших» назван и Д. С. Лихачев. Сейчас можно и должно сказать: имя Лихачева входит и в иной (тот, что появится в близящихся переизданиях «Архипелага…») список — в перечень 227 свидетелей, которые помогли писателю воздвигнуть великий памятник жертвам коммунизма. Лихачев подробно рассказывал Солженицыну о Соловках (конечно, понимая, что расспрашивает его автор «Одного дня Ивана Денисовича» не из праздного любопытства), и без предоставленных им сведений одна из самых страшных глав «опыта художественного исследования» — «Архипелаг рождается из моря» — была бы много беднее.

Нет, о таком было нельзя. Так что лучше не дублировать по оплошности проскочившую в печать библиографию и минимально касаться во вступительной статье биографии. Сказано, что поступил в 1938-м в Сектор древнерусской литературы Пушкинского Дома, а любопытные пусть сами смекают, чем Лихачев прежде занимался. Ну, открылся сектор пятью годами раньше — может, другие интересы у него были. Ага, другие. Корректором Лихачев служил, сперва — простым, потом — «ученым». В таковом качестве и значится в выходных данных некоторых томов большого академического Собрания сочинений Пушкина. О чем в 1976 году вспоминать тоже не рекомендовалось. Как не следовало объяснять, почему ученый, защитивший в 1944-м кандидатскую, а через три года — докторскую, с этих пор работавший крайне интенсивно (первая книга, написанная в соавторстве с М. А. Тихановой — насущная для военной поры «Оборона древнерусских городов» — вышла в 1942 году, две следующих — «Национальное самосознание Древней Руси» и «Новгород Великий» — в 1945-м, а дальше — 1946, 1947, 1950, 1952… — это не считая статей), прежде, уже работая по специальности, публиковался весьма дозировано. Да и многое другое предписывалось оставлять за кадром.

Тогда — предписывалось. Теперь общество хочет забыть (или «переписать») реальность «золотой осени» советской власти, хочет выбросить из памяти липкую двусмысленность, печать которой в той или иной мере ложилась на любой культурный факт чрезвычайно «культурной» эпохи 70-х (началась в 1968-м, если не раньше, кончилась, по лучшему счету, в 1987-м; длинное получилось «десятилетие»). Не для того привел я переполненные недоговорками, эвфемизмами, ритуальными формулами фрагменты юбилейной статьи, чтобы попрекнуть ее авторов — бесспорно, крупных ученых и благородных людей. Они (как и многие другие филологи, историки, искусствоведы) хотели почтить своего учителя и коллегу и ради того обречены были идти на стилистические ухищрения. Можно представить себе, в скольких инстанциях согласовывался состав участников, в который все же просочились как «нежелательные» иностранцы (включая, хоть и увековеченного Маяковским, но не вернувшегося когда-то в СССР Р. О. Якобсона), так и «сомнительные» для начальства отечественные исследователи. Не случайно книга под эгидой Пушкинского Дома печаталась в Москве (хотя у издательства «Наука» было отделение на берегах Невы, как раз для тиснения местной продукции предназначенное) — тут зоркий столичный глаз был нужен!

Не о сборнике речь — о социокультурной ситуации, в которой пребывал академик Лихачев. Признанный (но негласно — все как бы «и так знают») корифей гуманитарной науки («советской»), лауреат Сталинской 2-й степени (1952) и Государственной (1969) премий (но не Ленинской!), орденоносец (получивший к шестидесятилетию Трудовое Красное Знамя, а к семидесятилетию — шиш; звезду Героя Социалистического Труда ему даст в 1986-м Горбачев), иностранный член либо почетный доктор многих европейских академий и университетов, председатель редколлегии «Литературных памятников» и других авторитетных изданий… Я не предварил этот список сакраментальным «с одной стороны», ибо и в нем уже просматривается сторона другая, где были преследования близких, угрозы физической расправы (и просто мордобой — остающиеся нераскрытыми «хулиганские выходки» довольно часто случались в те баснословные года), невозможность поведать правду о собственном страшном опыте (соловецком и блокадном), необходимость блюсти «советский научный этикет», бессилие в Академии (да и в Пушкинском Доме, где дела шли далеко не лучшим образом, да и в собственном отделе, кадровые вопросы которого решались «отделом кадров»), постоянные компромиссы и унижения, связанные с «пробиванием» то одного, то другого издания… Пример простейший: в томе, открывшем заветную, мыслившуюся Лихачевым как дело всей жизни, серию «Памятники литературы Древней Руси» (1978), не было важнейшего памятника Киевского периода — «Слова о законе и благодати» митрополита Иллариона. Напечатали «Слово…» в конце заключительного XII тома, содержащего вирши XVII века. Том этот вышел в 1994 году (предыдущий появился в 1989-м) в издыхающем (по сути, уже погибшем) издательстве «Художественная литература». Вспомните тогдашнее «внимание» нищего государства к культуре и подумайте, почему все же в Федеральную программу было включено финансирование десятитысячного тиража довольно дорогой (бумага скверная, но есть цветная вклейка) книги: если не прямо по «государевой воле», то с явным учетом отношения первого президента России к академику Лихачеву. Бить челом, надо думать, и тогда пришлось, но если бы кланялся кто-то другой, результат был бы тоже другим. Стоит об этом помнить и сейчас, когда медленно, но, кажется, верно выходит сильно расширенное издание «Памятников…». Уже без Лихачева, но им завещанное.