Не то, чтобы книга эта меня «перепахала» или очаровала. В сущности, я бы мог высказать немало претензий — и к аккуратненькому слогу, и к излишней экзальтации в лирических вставках (письмах к подруге, что замыкают каждую из пяти частей романа), и к приметному желанию понравиться всем (которое неизбежно приводит к обязательной для западной продвинутой публики — а нее Улицкая ох как ориентируется — политкорректности), и к интеллигентской односторонности при разговоре о крайне сложных религиозных проблемах. Но делать этого не хочется. Книгу я не полюбил — зато полюбил ее героя, «переводчика» Даниэля Штайна — еврея, спасавшего своих соплеменников (и не только их) во время войны, принявшего христианство, а затем ставшего католическим священником, мечтавшего о преодолении разрыва между иудаизмом и христианством, строившего на Святой Земле еврейскую христианскую церковь…
Даниэля Штайна (не его прототипа, о котором я ничего не знаю, а героя, созданного писательской волей Улицкой!) нельзя не полюбить. (Хотя некоторым персонажам удается «большее» — они ненавидят праведника, пишут на него доносы, мешают ему делать добро.) По-моему, это очень много. Тянет написать: особенно сейчас, когда…, но удержусь. Прекрасный человек — всегда прекрасен, всегда насущно необходим, всегда привлекает сердца и делает своих ближних выше и чище, всегда излучает счастье, которое живет в нем самом, всегда страдает и почти (?) всегда терпит поражение на нашей земле, каждая эпоха в истории которой по-своему чудовищна, что не отменяет благословенности этого грешного и единственного приюта человечества.
Улицкая рассказала о праведнике, лицо, душа и судьба которого гораздо значительнее любой доктрины. В том числе той, что прикреплена к герою, импонирует автору и легко может вызвать отторжение отнюдь не одних мракобесов. Чем больше читателей полюбят Даниэля Штайна, тем большей будет творческая победа Людмилы Улицкой.
Андрей Немзер
13.11.2006.
Семейное дело
«Когда мы думаем о необходимости изменений, то по пробитому руслу мысль идет к “демократизации строя”, к “борьбе за социальное переустройство”. К такой борьбе тянутся самые динамические и решительные силы общества, уже не говоря о тех, кто всегда рад во внешней деятельности найти выход из внутренней пустоты. Но ведь мы хорошо знаем: ложь всех революций в том, что они сильны и конкретны в отрицательной и разрушительной части и вялы и абстрактны в части положительной и созидательной <…> Свобода — это и есть формула человека, и если он ищет ее в партиях и идеологиях, то никогда ее не найдет, какими бы хорошими они ни были.
Но эта свобода не есть “естественное” достояние человека, а скорее цель его жизни и “сверхъестественный” дар. “Рабство греху” — так называет христианство обычное состояние человеческой души и к освобождению от этого рабства призывает.
Путь внутреннего духовного подвига это единственный путь, который приведет человека — и все общество — к освобождению <…> Так не пора ли после почти двухсот лет одержимости “социальной идеей” обратиться к этому пути и заменить в нашем сознании идеал борца идеалом подвижника <…> Дело не в том, что мы не должны стремиться к лучшему общественному устройству, но в том, что истина об этом устройстве принадлежит к числу таких, которые не добываются в рассуждении, но познаются жизнью и делом и доступны только уже просветленному сознанию. И до тех пор, пока мы сами не изменимся, лучшим и честнейшим попыткам перестроить что-то “снаружи” декретным или насильственным порядком суждено в лучшем случае кончаться ничем, как “шумим, братец, шумим” Репетилова, а в худшем — “Бесами” Достоевского, со всеми логическими последствиями, такими знакомыми».
Я цитирую статью «Направление перемен», впервые напечатанную в составленном А. И. Солженицыным сборнике «Из-под глыб» (1974) с подписью «А. Б.», и не прошу извинения за длинную цитату. Во-первых, за прошедшие 32 года мысль автора ничуть не устарела, но обрела дополнительные — хорошо известные — исторические подтверждения. Во-вторых же, именно она определяет главную тональность всех работ Михаила Константиновича Поливанова (1930–1992), составивших книгу «Тайная свобода», что ныне издана Математическим институтом имени В. А. Стеклова РАН. Место издания удивлять не должно — доктор физико-математических наук М. К. Поливанов проработал в МИАНе много лет. И все же досадно, что статьи на гуманитарные темы — о судьбе философа Густава Густавовича Шпета (деда автора по материнской линии), о Надежде Яковлевне Мандельштам (М. К. с ней дружил, первое отечественное издание «Второй книги» Н. Я. вышло с его предисловием), о своей семье и судьбе истинной русской интеллигенции в ХХ веке (интервью американскому историку Барбаре Вокер) — печатаются почти «самиздатским» способом. Досадно, но понятно. «Тайная свобода» (которую не должно смешивать с небрежением общественной жизнью!) опять не ко двору.
«Тайная свобода» — пушкинская формула, повторенная стоявшим на пороге небытия Блоком, но для М. К. она неотделима от еще одного поэта — так назван мемуарный очерк о Пастернаке, в котором личные впечатления удивительно сплавлены с опытом творческого чтения великих стихов и прозы, приобщения к пастернаковскому духовному опыту. Не менее важна (и не только в узко литературоведческом плане) и статья «“Вторая вселенная” у Пастернака», где речь идет о главном деле художника — преодолении смерти, которому, по мысли Пастернака, и служит настоящее искусство.
Об этом не раз вспоминаешь, читая сборник статей сына Михаила Константиновича — Константина Михайловича Поливанова «Пастернак и другие. Биография. Диалоги. Параллели. Прочтения» (М.: Издательский дом ГУ ВШЭ). В работах, формально посвященных совсем несхожим сюжетам, неизменными остаются размышления о путях претворения жизни в искусство и искусства в жизнь, о их кровном родстве и ошеломляющем несходстве. Потому и могут сойтись под одной обложкой «историко-биографические» разыскания («Год самоопределения. Борис Пастернак с лета 1913 до лета 1914», «Политический аспект биографии Бориса Пастернака в 1920–1930-е годы»), этюды по исторической поэтике («“Воробьевы горы” Пастернака и традиция русского шестистопного хорея»), развернутые комментарии, как реальные («Свистки милиционеров»), так и «литературные» (статьи о присутствии Андрея Белого в книгах «Близнец в тучах» и «Сестра моя жизнь» или о странно созвучных отголосках трех глубоко различных романов — «Разгром» Фадеева, «Сивцев Вражек» Осоргина, «Мужицкий сфинкс» Зенкевича — в «Докторе Живаго»), опыты пристального чтения (заметки о стихотворениях «Хор» и «Вальс с чертовщиной»), истолкования диалогов, которые Пастернак вел со своими современниками то последовательно и целенаправленно («В. Маяковский в “Охранной грамоте” и “Людях и положениях”», «Марина Цветаева в романе “Доктор Живаго”»), то почти бессознательно («Отношение к биографии у Пастернака и Ахматовой»).
Составившие книгу двадцать три работы писались на протяжении последних 15 лет, что — наряду с внешним разнотемьем — обусловило не только самодостаточность каждой, но и некоторые стилистические колебания. Однако центростремительные силы здесь явно доминируют над центробежными. Читатель ощущает закономерность появления таких — словно бы и не имеющих прямого касательства к Пастернаку — работ, как «Два турне Игоря Северянина» или «Элементы автобиографии в прозе Пимена Карпова», с одной стороны, и «“Попытка комнаты” Марины Цветаевой» или «Итальянский мотив одного московского стихотворения Марины Цветаевой» (речь идет об обращенном к Мандельштаму «Ты запрокидываешь голову…», где обнаруживается смыслообразующая реминисценция стихов графа Василия Комаровского) — с другой.
Дело не сводится к тому, что «жизнестроительство» русских писателей ХХ века подчинено некоторым общим закономерностям, а единство культуры накладывает свой опечаток и на резко индивидуальные тексты. Все это так, но мы знаем немало случаев, когда сборник научных работ оказывается суммой частных решений. Единство книги и эффект «центральности» Пастернака суть следствия авторской воли — не только исследовательской, но и личностной. Его не было бы без того чувства, которое К. М. Поливанов, говоря о Пастернаке, называет «интимизацией истории». Пути, по которым художник и его исследователь движутся к этой интимизации, различны, но цель у них одна — преодоление косности и пошлости, вольное и широкое дыхание мысли, наделение других теми дарами, которые тебе отпущены. Можно назвать это «тайной свободой». Можно — «семейным делом».
Андрей Немзер
14.11.2006.
Громада двинулась
Издательский дом «Время» выпустил три тома Собрания сочинений Александра Солженицына
На пресс-конференции в ИТАР-ТАСС, посвященной выходу трех первых книг тридцатитомного — сколь возможно сегодня полного — Собрания сочинений Солженицына, были названы две символических даты. Наталья Дмитриевна Солженицына (редактор-составитель издания) сообщила: 18 ноября 1936 года (без копейки семьдесят лет назад) первокурсник ростовского физмата решил, что будет писать большую книгу о русской революции — ту, которая долгие годы спустя стала «Красным Колесом». А Владимир Радзишевский (автор подробнейших, выверенных и емких комментариев к первому тому Собрания) напомнил: в конце второй декады ноября 1962 года увидел свет номер «Нового мира» с «Одним днем Ивана Денисовича». Это было сорок четыре года назад, 11 декабря Александру Исаевичу исполнится восемьдесят восемь. Символичность этих — отнюдь не запланированных кем-нибудь — совпадений, по-моему, в истолкованиях не нуждается.
Собрание, о структуре которого рассказывалось по подписании издательского договора (см. «Время новостей» от 6 июля 2005), ныне насчитывает три тома. В первом — «Рассказы и крохотки» — за вступительными словами «От редактора» (здесь, в частности, приведено содержание тридцатитомника) и «От автора» следует «Один день Ивана Денисовича». Рассказ открывает издание, как когда-то открыл России не только великого писателя, но и возможность говорить правду, то есть напомнил о том, что человек рожден для свободы, а у нашей страны есть история и будущее. В первом томе вермонтско-парижского Собрания печатался роман «В круге первом» — книга, едва ли не в первую очередь, повествующая о выборе писательской стези, о неразрывной связи свободного творчества и чаемого автором воскресения России. Прикипев к прежнему композиционному решению и осознавая его глубокий смысл, не могу не признать мощных резонов решения нового, напоминающего о том событии, что было пережито русским читателем осенью 1962 года: В пять часов утра, как всегда, пробило подъем — молотком об рельс у штабного барака. Прерывистый звон слабо прошел сквозь стекла, намерзшие в два пальца, и скоро затих: холодно было, и надзирателю неохота была долго рукой махать. Тогда надлежало и сейчас надлежит проснуться и уразуметь: мы в своей стране. В России, недавно сложенной молитвой за которую закрывается первый том Собрания сочинений Солженицына. Отче наш Всемилостивый! / Россиюшку твою многострадную / не покинь в ошеломлении нынешнем, / в ее израненности, обнищании / и в смутности духа. / Господи Вседержитель! / Не дай ей, не дай пресечься: / не стать больше быть. / Сколько прямодушных сердец / и сколько талантов / Ты поселил в русских людях. / Не дай им загинуть, погрузиться во тьму, — / не послуживши во имя Твое! / Из глубин Беды — / вызволи народ свой неукладный.
О том, как мы дошли до этой Беды Солженицын рассказал в своем заветном сочинении — «повествованье в отмеренных сроках», десятитомье до сих пор досадно мало кем с толком прочитанном. Понятно, почему первый Узел «Красного Колеса» — «Август Четырнадцатого» (седьмой-восьмой тома Собрания) — опередил «В круге первом», «Раковый корпус» и «Архипелаг ГУЛАГ». Те книги читателю доступны (они есть и в библиотеках, и в магазинах — по крайней мере, столичных), а «Красное Колесо», с одной стороны, почти недоступно, с другой же — многократно оболгано, зачастую — попугайским повтором своекорыстной либо краснобайски-игровой болтовни. Полагая должным исправить эту неправду, издательство намерено выпустить четыре Узла «Красного Колеса» прежде иных томов. Каждый из Узлов будет сопровождаться статьей, по мере возможности, способствующей приобщению к поэтическому мировидению Солженицына. (Смысловое единство «повествованья в отмеренных сроках» не отменяет, но подразумевает жанровое, композиционное и стилевое своеобычие каждого из Узлов.) Построчный комментарий к «Красному Колесу» — дело неблизкое, но «В круге первом» и «Раковый корпус» увидят свет с примечаниями Владимира Радзишевского.
Собрание одарит реальной новизной даже самых преданных читателей Солженицына. Впервые в «Архипелаге…» появятся имена свидетелей, снабжавших писателя бесценным материалом. «Красное Колесо» предстанет в отредактированной версии. Будут напечатаны сочинения, знакомые лишь частично («Литературная коллекция» займет два тома; законченную версию обретет мемуарная книга «Угодило зернышко промеж двух жерновов») и незнакомые вовсе («Дневник Р-17», сопутствовавший работе над «Красным Колесом», книга о сегодняшней России «Иное время — иное бремя»)…
Все это должно сбыться, и, конечно, дастся не даром. Три тома — десятая часть пути. Можно сказать: всего, но можно и: уже!
Андрей Немзер
17.11.2006.
Процесс против результатов
Вручены премии «Большая книга»
Поскольку «Большая книга» славна, в первую голову, очень большими наградными суммами, с них и начнем. Итак, третью премию (скромный миллион рублей) получил Михаил Шишкин за роман «Венерин волос» (М.: Вагриус, 2005), вторую (полтора миллиона) — Александр Кабаков за роман «Все поправимо» (М.: Вагриус, 2004), первую (три миллиона, то есть больше, чем сто тысяч долларов) — Дмитрий Быков за книгу «Борис Пастернак» (М.: Молодая гвардия, 2005; серия «Жизнь замечательных людей»). Выбор не то, чтобы предсказуемый (в наших литературно-премиальных сюжетах угадать что-либо можно только случайно), но уж никак не ошеломляющий новизной либо дерзостью: награды получили лауреаты двух последних «Национальных бестселлеров» (Шишкин и Быков) и лауреат последней (по итогам 2004 года) экспертной премии имени Аполлона Григорьева (Кабаков). Я считаю быковскую биографию Пастернака не только огромной творческой удачей, но и книгой на редкость общественно полезной (она дает читателю реальный шанс приобщиться к миру великого поэта, воспринять урок истинной свободы, что всегда хорошо, а сегодня, по-моему, особенно важно). Мне нравится роман Кабакова, хотя и меньше, чем его же «Московские сказки» (конкурировавшие со «Все поправимо» в премиальном состязании, что кажется дурной ошибкой экспертного совета, формировавшего шорт-лист). Я по-прежнему думаю, что «Венерин волос» — манерная и расчетливая «обманка», вполне соответствующая банальной мечте среднестатистического интеллектуала о пряном коктейле из «проблемности», «изысканности» и «трагизма». Мне искренне жаль, что за бортом остался лучший роман уходящего года — «2017» Ольги Славниковой. Но дело не в моих пристрастиях — выбор весьма пестрой Литературной академии (в коей состоят и литераторы, и журналисты, и бизнесмены, и общественные деятели, и много кто еще) не вошел в клинч ни с суждениями знатоков, ни с преференциями публики — оказался репрезентативным, а потому и не предполагающим болезненных реакций.