Теперь, наверно, ясно, почему разноплановые заметки собрались под титулом «Невидимая кошка». А также, почему я возмечтал о «директорских» полномочиях. На тщету подобных мечтаний указывает сама Трауберг — ее любимым писателям в новой «культурной» среде выписаны гротескные роли «кровожадных борцов», авторов для «интеллектуальной элиты» или «прикольщиков». Оправданию этого же просветительского «абсурда», по-моему, посвящена вся ее книга. И не только эта.

Андрей Немзер

02.10.2006.

По сусекам наскребем

Если судить формально, то сентябрьские журналы одарили нас тремя «событийными» сочинениями. «Знамя» завершило публикацию романа Анатолия Курчаткина «Цунами». «Новый мир» обнародовал рассказы Владимира Маканина «Нимфа» и «Старики и Белый дом». «Дружба народов» начала печатать роман Мариса Ивашкявичюса «Зеленые» (перевод с литовского Георгия Ефремова). О вызвавшем в Литве громкий долгоиграющий скандал романе Ивашкявичюса (автор известен у нас пьесой «Мадагаскар», поставленной Римасом Туминасом и показанной этим летом в Москве) резоннее будет говорить по завершении публикации.

Разговор о новой прозе Маканина тоже стоило бы отложить, но не получится. Дело в том, что нам предъявлены фрагменты из готовящегося к изданию романа «Испуг» (он, по слухам, должен был выйти к осенней книжной ярмарке, но почему-то притормозил). «Испугом» (и романом) стало то, что прежде Маканин именовал книгой «Высокая-высокая луна», то есть цикл историй о шалеющем от лунного света и охочем до юных дев старикане Петре Петровиче Алабине. «Алабинские» и смежные с ними истории Маканин печатает в «Новом мире» уже пять лет (в октябрьском номере за 2001 год появилась «Однодневная война», где герой еще не просматривался, но рассказ этот позднее несколько раз поминался автором как часть цикла). Затем появились «Неадекватен» и «За кого проголосует маленький человек» (2002, № 5), повесть «Без политики» и рассказы «Долгожители», «Могли ли демократы написать гимн…», «Боржоми» (2003, № 8–11; последний, согласно авторскому предисловию, должен был быть первым, открывающим повествование). Наконец, автор угробил Петра Петровича в повести «Коса — пока роса» (2004, № 11), о которой я вскоре написал довольно подробно и с большим раздражением, обнаружившимся уже в заголовке рецензии — «Полное олунение» (см. «Время новостей» от 26 ноября 2004). В финале этого текста говорилось: «Есть слабое утешение. “Проект” вроде бы исчерпан. А у позднего Маканина выморочные и живые тексты идут чересполосицей». Как видим, я ошибся: «проект» прирос новыми компонентами (возможно, в книжной версии их станет еще больше), призванными «укрупнить» и «поднять» представленное ранее. В «Нимфе» Маканин предлагает взглянуть на старика Алабина сквозь мифологическую призму. Петр Петрович обратился к психиатру (психоаналитику), и тот ему споро объяснил, что, во-первых, Алабин не один такой, а во-вторых, он и его товарищи по несчастью суть сатиры, коим выпала горько-сладкая участь подглядывать за равнодушными нимфами, иногда имитирующими испуг, а иногда попросту не замечающими козлоногих шутов-любострастников. В порядке исцеления Петр Петрович и другие «сатирмэны» созерцают разнообразные живописные полотна, на которых зафиксирован их сюжет, впрочем, предпочитая пялиться на живую «нимфу», что удачно расположилась в доме напротив. Да, миф — штука сильная. И картин соответствующих написано было немало. (Маканин с материалом поработал основательно.) Только смыла в алабинской истории от того, по-моему, не прибыло. Как не прибыло его от новой версии визита Алабина в здание на Краснопресненской набережной, куда старик наш сопровождал разбитную красотку-наркоманку в исторический день — 3 октября 1993 года. Прежде сюжет этот был описан в повести «Без политики»; теперь — в рассказе «Старики и Белый дом», где про политику кое-что сказано. Пережив обстрел, Алабин вспоминает группу стариков, что глазели на пристанище Верховного совета РСФСР и чего-то ждали. «Если б сквозь тьму их сейчас увидеть (из окна?), я помахал бы старикам рукой: мол, все в порядке… все путем!.. Я бы им крикнул эту свою мысль, что никакая новая Россия здесь, старички, не рождается… Я это понял наверняка… Потому что я был изнутри… я из самых кишок понял <…> Не бывает ни новых Россий, ни новых Англий, ни новых Франций. Ау, старики!.. НЕ БЫ-ВА-ЕТ. Давайте-ка хором. Повторяйте за мной все вместе. НЕ БЫ-ВА-ЕТ!..» Сегодня такой хор запросто составится — пожалуй, конкурс объявлять придется. Но дослушаем Петра Петровича: «А то, что был обстрел, что обваливались стены… стекло под ногами… убитый возле лифта, сидит, ноги раскинуты буквой “V”… И то, что кровь, что мертвые и контуженные, — это мужики просто… это совсем просто, это просыпается новая Власть. Проснется… Не новая Россия, а новая власть. Вот и все. Ничего особенного, старичье. Это бывает. Это ведь у всех время от времени бывает. Это просто испуг. Ничего особенного». Ладно, испуг так испуг. Дождемся завершенного «Испуга» — может, что-то поймем. Пока — сомнительно.

И все равно неудачи (или то, что мы по близорукости принимаем за неудачи) Маканина интереснее много чьих «правильных» изделий. Кажется, в «Старике Хоттабыче» был такой невероятно гнусный персонаж — американский миллионер, гордо сообщавший, что его отпрыски (вестимо, столь же злонравные) очень любят играть в «банкир и бандит». Этой пагубной страстью заразились многие постсоветские литераторы, разумеется, уже не «играющие в», но «сочиняющие про» все тех же «банкир и бандит» (иногда к сладкой парочке пристегивается «чекист», он же — «шпион»). Кроме гламурной банкиро-бандито-чекистской мифологии в романе Курчаткина «Цунами» обработаны туристические впечатления от Таиланда и расхожие интеллигентские рассуждения о нашей многогрешной реальности и грядущем возмездии. Рассуждения как рассуждения — за рюмкой и не такое послушаешь (а то и сам сморозишь). Таиланд тоже удался (если Курчаткин в далекой стране не бывал, снимаю шляпу перед составителем рекламного путеводителя, который автор пустил в дело). Ну и, конечно, «кидалово на бабки», наезд, шантаж, оборотни (без погон, но при должностях), щемящее ретро (раннеперестроечное сборище Демсоюза с участием неназванной, но узнаваемой Новодворской), международные курьеры, вежливый оскал акулы американского капитализма. Даже роковая любовь есть, не говоря о сексе и идейном отказе от оного. Главный герой, укрывшийся от проклятой России в улыбчивом Таиланде, гибнет от приснопамятного цунами. Зовут его Радослав, чем только он, собственно, читателю и может запомниться. (Впрочем, богатенькие, но, как выясняется, не хуже карамзинской крестьянки «чувствовать умеющие» девицы находят в Радославе тьму достоинств. Что ж, сердцу не прикажешь. Особенно, если так нужно автору.) В предыдущем курчаткинском романе «Солнце сияло» («Знамя», 2004, № 3–4; отдельное издание — М.: Время, 2004) «банкиро-бандитских» игр и «абличения» сладкой жизни тоже было невпроворот, но там был еще и счастливо найденный (увиденный, придуманный) герой — за этого живого человека автору простили и домодельные философизмы, и сомнительность сюжетных мотивировок, и явные длинноты, и приглаженность слога. Был герой — получился роман. Этого о «Цунами» нельзя сказать, даже оглядываясь на удручающее безрыбье (безроманье) 2006 года.

То ли в связи с этим самым безроманьем, то ли готовясь к очередному туру борьбы за премию Юрия Казакова, два журнала выдали россыпи рассказов. Отбирали строго: от автора — по тексту (только у Маканина два). «Новый мир» выловил семь опусов, «Октябрь» — пять (включая семистраничную «трагедию для двух репродукторов» Дмитрия Александровича Пригова «Переворот»). Три из них, на мой взгляд, стоят внимания просвещенного читателя. Это «Любовь после “Дружбы”» Олега Зайончковского («Октябрь») — простодушная, щемящая история о том, как мальчишечья, случайная, шальная «первая любовь» вдруг — буквально в последней строке рассказа — заявляет о своем вечном и неизменном праве властвовать над героем. Это «Аргун» Дмитрия Бабченко («Новый мир»), рассказ гораздо более жесткий и страшный, чем те — тоже «чеченские» — тексты, за одни из которых молодого прозаика превозносили до небес, а за другие — именовали исписавшимся. Это «Обыск» Сергея Солоуха («Новый мир»), где всегдашняя стилистическая щеголеватость автора удачно соединилась с горьким (но никак не черным!) юмором. Оказывается, и о том, как чекисты нынче «работают» с почему-то не угодившими им фирмами, можно писать без пафосного пережима и фальшивых придумок, заботясь о сюжете, обеспечивая финальную неожиданность и сохраняя приязнь к живым людям. Если учесть, что в августе «Знамя» напечатало значительный рассказ Бориса Иванова «Убит на переправе» (написан сорок лет назад «в стол» — вообще-то давно пора опубликовать прозу мэтра питерского андеграунда книгой!), а «Новый мир» — толково настроенный «Мобильник» Михаила Бутова (по-моему, не повесть, а несколько разбухший рассказ), то читательский пессимизм можно и поумерить.

Андрей Немзер

03.10.2006.

Славникова или «чудо»?

Объявлена пятнадцатая шестерка лучших романистов

Романная премия — ныне она именуется «Русский Букер» — в этом году будет вручаться в пятнадцатый раз. «Длинный список» претендентов неожиданностей и скандалов не сулил — формально чуть ли не самый длинный за нашу букеровскую историю (41 позиция), по сути, он был очень коротким. Жюри во главе с прозаиком Александром Кабаковым (теле- и радиоведущая Светлана Сорокина, критик Дмитрий Бак, поэт Тимур Кибиров, писатель Роман Солнцев) отсеяло только тексты, не соответствующие жанровым и временным параметрам, но сведущие наблюдатели понимали: реальны шансы примерно десяти писателей. Объявленная вчера шестерка финалистов в целом вполне предсказуема, но неожиданностью все-таки нас одарила.

С нее — нарушая священную норму алфавита — и начнем. Я не читал романа Дениса Соболева «Иерусалим» (Ростов-на-Дону: Феникс, 2005) и о его авторе никогда ничего не слышал. Это, конечно, скверно — в принципе надлежало бы познакомиться со всем длинным списком, но, судя по разговорам с бывшими на букеровской пресс-конференции коллегами, лопухнулся, мягко говоря, не я один. Что ж, постараюсь в ближайшее время ликвидировать пробел, а пока не знаю, радоваться или печалиться. Если «Иерусалим» — роман достойный (за это говорит разумность прочих предпочтений жюри), то мы должны букеровским судьям в ноги поклониться. Ибо выявление настоящего писателя, приближение его к читательской аудитории важнее любых состязаний и наград. (Припомнить сходного случая в букеровской истории я не могу. Правда, когда первую премию получил Марк Харитонов, в одной продвинутой газете его назвали «никому не известным писателем», но это характеризовало лишь «компетенцию» автора заметки и/или ее зазывного заголовка.) Если же дело обстоит иначе, и Соболев попал в шорт-лист по «провинциально-молодежной» квоте (о молодости прозаика мне кто-то сказал в кулуарах), то картина существенно меняется. Будем, однако, надеяться на лучшее.

По поводу остальных претендентов вопросов нет. Дина Рубина («На солнечной стороне улицы» — М.: Эксмо, 2006), Петр Алешковский («Рыба» — «Октябрь», 2006, № 3) и Алан Черчесов («Вилла Белль-Летра» — «Октябрь», 2005, № 10–12) — писатели сложившиеся, с выработанными стилевыми принципами, своими достоинствами (и продолжающими их недостатками), своими сочувственниками и недоброжелателями. Они могут сработать лучше или хуже, но уровень в любом случае выдержат. Выдержали и в номинированных романах. То же самое можно сказать, пожалуй, еще о четырех соискателях, что теперь сошли с дистанции — Игоре Ефимове («Неверная» — «Нева», 2006, № 2–3), Павле Крусанове («Американская дырка» — СПб.: Амфора, 2005), Александре Мейлахсе («Красный Сион» — СПб.: Лимбус-Пресс, 2005) и Алексее Слаповском («Заколдованный участок» — М.: Эксмо, 2005). Дальше начинается неизбежный спор о вкусах, который мне — увы, пахавшему в разных жюри и много чего о своих решениях слышавшему — кажется в таких случаях бессмысленным. Все мы думаем (чувствуем) по-разному, и если ты в решении жюри видишь резоны (а не амбиции и игры), то все в порядке. Что же до трех уже названных претендентов, то мне изощренный, внешне «холодный» и «игровой» (а внутренне — раскалено-страстный) роман Черчесова кажется большим событием, чем надиктованная весьма благими намерениями, но изобилующая небрежностями и смысловыми неясностями «Рыба» Алешковского или приятная во всех отношениях проза Рубиной, но есть на сей счет и совсем другие мнения. В связи с успехом Алешковского и Черчесова не могу не поздравить журнал «Октябрь» (остальные «толстяки» на сей раз ничего не снискали) и издательство «Время», которое выпустило книжные версии «Рыбы» и «Виллы Белль-Летра» прямо ко дню выявления шестерки.

В принципе можно ожидать протестов из-за введения в шестерку романа Захара Прилепина «Санькя» (М.: Ad Marginem, 2006). Жаль, коли так. Книгу Прилепина надо не «принять к сведению» или вежливо погладить, демонстрируя фальшивую толерантность, а расслышать. Я на дух не переношу национал-большевистскую идеологию (и тем паче — соответствующую «практическую политику»), но убежден: смысловой объем «Саньки» куда больше и сложней «партийной» посылки автора.

Имя же пятнадцатого букеровского лауреата я, признаться, готов был назвать до обнародования любых списков (короткого, длинного, членов жюри) — это Ольга Славникова, автор романа «2017» (М.: Вагриус, 2006). О романе я писал довольно подробно (см. «Время новостей» от 17 апреля 2006 года) и повторяться не буду. Славникова хотела выстроить книгу одновременно «проблемную» и «массовую», изысканную и сюжетную, политически острую и метафизическую, одним словом, книгу из тех, что называют «культовыми», — она свою задачу выполнила. Странно будет, если жюри, последовательно демонстрирующее объективность, спокойную разумность и установку на консенсус, примет иное решение. Хотя, впрочем, напомню: «Иерусалим» Дениса Соболева я не читал. Вдруг чудо?