Вернее, повинуясь долгу, вовсе не предвидя обретенного по ходу чтения чувства легкого благорастворения. Все просто: роман Трускиновской — одно из немногих прежде нечитанных мною сочинений, что вошли в список соискателей премии «Большая книга» (о нем. см. «Время новостей» от 31.05.2006). В отпуск «Шайтан-звезду» я взял, чтобы приуготовиться к исполнению судейской миссии. Приуготовился, но плохо. С одной стороны, сказка (почему-то не хочется говорить «фэнтези») мне нравится, а автор видится литератором даровитым, любящим свой мир (наполовину вычитанный из хороших книг, наполовину придуманный) и симпатичным. С другой — я не могу признать «Шайтан-звезду» тем, что называется «большой книгой». Даже в не слишком впечатляющем нынешнем списке соискателей есть сочинения несоизмеримо более эстетически и общественно значимые. Иными словами, я хочу, чтобы «Шайтан-звезду» читали (и получали удовольствие), но не награждали. (Хотя не могу укорить экспертов, которые вывели книгу в финал конкурса, а сам, наверно, поставлю ей все-таки высокий балл.)
Меж тем все происходит ровным счетом наоборот. На лотках и казовых полках книжных магазинов «Шайтан-звезда» блистательно отсутствует, адепты «легкой словесности» о ней соловьями не разливаются (вышла книга в конце прошлого года — время было), тираж не на много превышает типовой для «серьезных» опусов (4 000 экз.). Мало того: под текстом стоит дата — 1997 год. Стало быть, восемь лет эта в равной мере доступная людям разных возрастов и интеллектуальных уровней, приятная и достойная книга не находила себе издателя. А обретя плоть, стала «одним из многих» «жанровых» сочинений, навести на которое обычного читателя (а не фаната, глотающего любую фантастику без разбора) может только случай. Она есть — и ее нет. Как нет других обаятельных и интеллигентных образчиков «жанровой» словесности. Которые вообще-то издаются — и тут же растворяются в океане прочих «жанровых» опусов с равно безвкусными обложками и агрессивными аннотациями. Растворяются без следа, хотя авторы их работают куда тоньше и грамотней, чем десяток раскрученных «брендоносцев». И иногда всплывают в премиальных сюжетах — словно халва на рыбном рынке. Такая вот история — тоже о терпящих бедствия, о влюбленных и разлученных, о погибавших и (не)спасенных! Слыханная, конечно. И не раз. Но все равно впечатляет.
Андрей Немзер
08.08.2006.
Не без претензий
Сто семьдесят пять лет назад родился Василий Курочкин
А кто он, собственно говоря, такой, этот Курочкин? Эх, как наши годы-то летят. Небось, двадцать пять лет назад не спрашивали. Грешен, не просматривал тогдашних газет, но сдается мне, что полуторавековой юбилей «русского Беранже», основателя и бессменного редактора сатирического иллюстрированного журнала «Искра», гневного обличителя реакции, обскурантизма, коррупции, произвола и прочих красот проклятого царского режима, отмечали подобающим образом. Сообщали, что Василий Степанович родился в семье отпущенного на волю крепостного (аккуратно умалчивая, что папаша с младых ногтей вел господские дела, а, определившись на государеву службу, стяжал «чин асессорский, толико вожделенный» вкупе с потомственным дворянством). Про учебу в Дворянском полку, где, разумеется, царили мракобесие и муштра. (Только вот словесность преподавал создатель «русского Диккенса» Иринарх Введенский, а Курочкин в компании с другим будущим «искровцем» Дмитрием Минаевым выпускал рукописный журнал.) Литературный дебют — стиховое поздравление великому князю Михаилу Павловичу (1848) — могли и опустить. В отличие от дисциплинарного взыскания, которое получил прапорщик Гренадерского принца Вюртембергского полка (нехудшее, между прочим место службы, чай, не в Тьмутаракани стоял, а в столице) — еще бы, патент на благородство! Как и «натуральная» проза, водевили и переводы, которые пописывал меж дежурствами молодой офицер, страстно ненавидевший казармы с шинелями и, видимо, поэтому пытавшийся поступить в военную академию.
Ну и дальше по ровненькой дорожке, не запинаясь на кочках. Антикрепостнические стихи (сцеженный Некрасов), переводы из Беранже (при жизни шесть изданий!), сношения с лондонскими агитаторами… В 1857 году «Голоса из России» Герцена публикуют (а вся молодая и не очень молодая Россия читает и с ухмылкой мурлыкает): Я нашел, друзья, нашел, / Кто виновник бестолковый / Наших бедствий, наших зол. / Виноват во всем гербовый, / Двуязычный, двуголовый, / Всероссийский наш орел. В том же самом году сочинитель (чье имя, по крайней мере, в петербургском литературном мире было секретом Полишинеля) вместе с художником Николаем Степановым решает издавать сатирический журнал — проклятые гасильники разума дозволили «Искру» только в 1859-м. Начинается славное пятнадцатилетие: «Искра» — филиал «Колокола». «Искра» — верный союзник «Современника». «Искра» — гроза мздоимцев, приспешников самодержавия, воров, трусливых «либералов», полицейских, так называемых «поэтов» (воспевающих всякие там красоты и фантазии), бюрократов, доносчиков, отживших свое литераторов и прочих мракобесов. «Искра» — постоянная жертва цензорского произвола (ага, в 1864 Курочкина, уже съездившего в Лондон, уже вошедшего в центральный комитет «Земли и воли», уже находящегося под негласным надзором, тиранически отстраняют от редакторства — оно переходит к его брату Владимиру), который, впрочем, ничего не может поделать с вольным русским словом (свистом, гоготом): Над цензурою, друзья, / Смейтесь так же, как и я: / Ведь для мысли и для слова, / Откровенно говоря, / Нам не нужно никакого / Разрешения царя! // Монархическим чутьем, / Сохранив в реформы веру, / Что напишем, то пошлем / Прямо в Лондон, к Искандеру.
Как же любили эти строки худшие из худших советских литературоведов! Да и как не любить. Во-первых, хвала обличителям и обмазывание грязью проклятого прошлого — твоя прямая обязанность, а во-вторых, цитируя старинного вольнолюбца, ты словно компенсируешь собственный липкий страх, подмигиваешь коллегам с такими же партбилетами в карманах: мол, вообще-то мы все за свободу, только вот времена не те… Ох, не те. По свидетельству современника, «Курочкин, вызванный в зале второй гимназии рукоплесканиями на бис, будучи навеселе, прочел под видом перевода из Беранже» эти самые стихи. Шел 1862-й год. Как писали в советских учебниках, реакция усиливалась.
Она «усиливалась» аж до того, что в апреле 1866-го, после выстрела Каракозова в царя-освободителя у Курочкина провели обыск, в ходе которого изъяли 21 экземпляр «Колокола» и уйму иных возмутительных сочинений. После чего Василий Степанович отсидел в Петропавловке целых три месяца, руководя оттуда неизменно-смелой «Искрой». Перед ней по-прежнему трепетали все, кому положено. Ею по-прежнему восхищались все, кому искренне казалось, что нет страны несчастней и хуже, чем Россия, нет государственного уклада более позорного и свирепого, чем существующий, нет общества более растленного, чем доставшееся обличителям. А равно те, кто думал несколько иначе, но не мог отстать от общего хора.
Аллюзии — инструмент гнилой. Пореформенная Россия не похожа ни на позднюю (не говорю уж о ранней) советчину, с ее идеократией и жесткой (до последних дней) борьбой со свободным словом, ни на Россию новейшую, где — после того, как вера в свободное и честное слово была коллективными усилиями подорвана — «художественный свист» оказался безвредной (по-своему даже полезной) компонентой общей какофонии. (Председатель колхоза, что в старом советском анекдоте изрек бессмертное «Пущай клевещут», был гением, опередившим время.) «Искра» же свистела почти безнаказно (да, почти — потому что были и запрещаемые тексты, и предупреждения, и торговля с инстанциями, и нервотрепка, и даже закрытие журнала в 1873 году, тяжко давшееся Курочкину, но отнюдь не выдворившее его из публичной литературы) и вполне действенно. Едкие и патетичные фельетоны (поди разбери, в каком из них клеймились вполне реальные безобразия, а в каком сочинитель усердствовал ради «общего святого дела» и восторга публики, которой всегда отрадно зреть, как «и этому вмазали»), бойкие куплеты с каламбурами (здесь хоть редактор и демонстрировал класс, бывший однокашник Минаев его явно обходил), корреспонденции с мест, эффектные карикатуры, едкие намеки, непрерывный залихватский свист эффективно воспитывали младое племя. Мудрено ли, что вдова основателя коммунистической партии и советского государства вспоминала, как любил Ильич стихи «искровцев». Верю! Не Фета же ему было любить! Зубоскальство, подъелдыкивание и глумление над «старьем» (не важно — вечная это ценность или казенная фальшь!) всегда трафят молодняку. Много чести нашей новой прессе в упреках за то, что именно она сделала целевой аудиторией недорослей, а основным тоном — стеб. Почитайте «искровцев» — их при советской власти часто издавали.
Правда, у Курочкина был не только стеб, но и пафос. Тот, что пьянил горьковского Актера, вспомнившего любимое «сочинение Беранжера» о недостижимой «правде святой» и безумце, «который навеет человечеству сон золотой». Была энергия литературного организатора. Была трудная жизнь (от хорошей в сорок пять не умирают). Был даже талант — небольшой, но в ранних переводах ощутимый. (Или только музыка творит чудо «Старого капрала»?) Так, может, и от фаворитов нашей тусовки кое-что останется. Как остался от Курочкина «Дружеский совет», который с большим чувством хоть раз в жизни произнес всякий русский литератор (те, кто Курочкина не читали, изобретали сами что-то похожее): Свежим воздухом дыши, / Без особенных претензий; / Если глуп — так не пиши, / А особенно — рецензий. Что здесь «для рифмы», что — «для шутки», а что — «для дела», решайте сами.
Андрей Немзер
09.08.2006.
При кедре
У «Ахматовского сборника» (М.; СПб.: Альянс-Архео; составитель Наталья Крайнева) долгая история. Его первоначальное ядро составили доклады, прозвучавшие на конференции «Победившее смерть слово…», которая была приурочена к тридцатилетию смерти поэта и прошла в Российской национальной библиотеке. (Интересно, какой мыслитель решился отнять у Публичной библиотеки ее имя, наглядно дискредитируя саму идею исторической справедливости? Ничего, терпим. Как терпим названия областей, окружающих Петербург и Екатеринбург, и станции метро, названной в честь расстрельщика-большевика.) Шли годы, собирались материалы, издание было поддержано Университетом Калифорнии, Лос-Анджелес, с грифом которого (UCLA Slavic Studies. New series. Vol. V; под редакцией Вяч. Вс. Иванова, А. Л. Осповата, Р. Вроона) и увидело свет. В год сорокалетия кончины Ахматовой. Этот печальный день — 5 марта — пришелся в 2006 году на Прощеное воскресенье; отсюда название сборника — начальная строка ахматовского четверостишья: «Я всем прощение дарую…».
В первую часть книги вошли архивные материалы (мемуары, эпистолярий), и хотя после весомого тома «Воспоминаний об Анне Ахматовой» (1991) публикаций появилось совсем не мало, представленные ныне тексты никак не назовешь «остатками» — это воспоминания Ирины Пуниной (дочери третьего мужа Ахматовой) «В годы войны» и «Лето 1960 года», биолога Владимира Михайлова, богемиста Олега Малевича, познакомившего Ахматову со своим переводом посвященного ей стихотворения чешского поэта Франтишека Галаса, актрисы Александры Смирновой-Искандер и др. Совокупность весьма разнородных и противоречивых свидетельств о том, что случилось сразу после смерти поэта, — московской неразберихе, самолетном рейсе с гробом, решении «кладбищенской проблемы», отпевании в Никольском соборе, похоронах в Комарове, наметившемся разладе меж наследниками, который обернулся чудовищной тяжбой из-за архива — весьма выразительно рисует тот очередной (далеко не последний!) подарок, который преподнесла Ахматовой советская антижизнь. Да, проститься с Ахматовой пришли не только близкие, но и великое множество людей, никогда ее не видевших прежде. (Иные оставили воспоминания; например, много сделавший для «Ахматовского сборника» и, увы, безвременно этим летом скончавшийся незаурядный библиограф Михаил Эльзон; в 1966 году — двадцатилетний студент.) Но было не только единящее горе, но и то, о чем предельно точно говорит надпись В. П. Михайлова на обороте и без того выразительной фотографии компании функционеров у похоронного автобуса: «Радуются…».
Да, радовались. Они свое дело знали и сдавать позиции не собирались. Напомню, что в России «Реквием» будет опубликован через двадцать один год после смерти Ахматовой. И далеко не только он оставался закрытым для «обычного» читателя — несмотря на подвижнический труд тех, кто был верен поэту. Один из самых впечатляющих материалов сборника — переписка Лидии Корнеевны Чуковской с академиком Виктором Максимовичем Жирмунским (публикация Жозефины Хавкиной, друга и помощницы Л. К. Чуковской). Чуковская готовит поэтический раздел лениздатовской книги «Стихи и проза». Она пройдет две корректуры, будет подписана к печати, но канет в бездну на семь лет; конечно, то была месть Чуковской за ее бесстрашные открытые письма — но и Ахматовой тоже. В 1976 году лениздатовский сборник увидит свет без имени Чуковской (составителем значится издательский редактор) — и без многих важнейших ахматовских стихов. Равно как и подготовленный Жирмунским том «Библиотеки поэта»; в нем вместо статьи классика филологической науки появится предисловие Алексея Суркова. Впрочем, Жирмунского это уже волновать не могло — он умер пятью годами раньше. Главное в переписке (к сожалению, пока обнаружены далеко не все письма Жирмунского) — это не цензурные, то есть идеологические, препоны (хотя и о них говорится, и о дошедшей до советского суда тяжбе за архив между сыном Ахматовой Л. Н. Гумилевым и И. Н. Пуниной — куда денешься!), а «обыкновенная» наука: выявление текстов, определение редакций, датировки, разночтения, комментарии… Корреспонденты не состязаются и ревнуют (что слишком давно и прочно вошло в наш обычай, искорежив дарования многих филологов и нанеся существенный ущерб едва ли не всем классикам, особенно — ХХ века), но щедро делятся своими открытиями. (Трудно поверить, но даже Чуковская просто не знала некоторых стихов Ахматовой; 8 ноября 1966 она пишет Жирмунскому: «Три стихотворения, которые Вы мне подарили, таковы: 1. «И увидел месяц лукавый…» 2. «Причитание» («Ленинградскую беду…») 3. «Кого когда-то называли люди…»; всего-то на всего! Отдаривала она сторицей.) Они делают действительно общее дело.