Да и зачем? Достаточно «тайны», идеологической конъюнктуры, набора красивых слов и показной игры в «науку». Эффектные сплетни всегда в цене. Хотя недавно казалось, что «ЖЗЛ» без них может обойтись.
Андрей Немзер
27.07.2006.
Надо думать, а не улыбаться
«Поэтическая библиотека» издательства «Время» пополнилась сборником Бориса Слуцкого
Новоизданная книга Бориса Слуцкого называется «Без поправок…». Формулу эту произнес сам Слуцкий примерно полвека назад. Может, немного позже (большая часть стихов Слуцкого не датирована), что, впрочем, не так уж важно. Всю свою «литературную жизнь» — с августа 1953 года, когда в «Литературной газете» был напечатан ошеломивший читающую Россию «Памятник», и до срыва в страшную болезнь, случившегося после кончины любимой жены (1977), — поэт был лишен возможности говорить во весь голос, представал публике словно бы не вполне собой. Да, лучшие из собратьев по цеху и умные читатели умели расслышать настоящего Слуцкого и по легальным публикациям (в которых всегда ощущались недоговоренность и намек на большее), и по не слишком многим, но очень весомым стихам, которые — волей автора или случайно — утекли в самиздат, но… Лакирую действительность — / Исправляю стихи. / Перечесть — удивительно — / И смирны, и тихи <…> Чтоб дорога прямая / Привела их к рублю, / Я им руки ломаю, / Я им ноги рублю, / Выдаю с головою, / Лакирую и лгу… // Все же кое-что скрою, / Кое-что сберегу. / Самых сильных и бравых / Никому не отдам. // Я еще без поправок / Эту книгу издам!
Не сбылось. Слуцкий и чувствовал, что не сбудется. Хорошо бы, жив пока, / После смерти можно тоже, / Чтобы каждая строка / Вышла, жизнь мою итожа. // Хорошо бы самому / Лично прочитать все это, / Ничему и никому / Не передоверив это. // Можно передоверять, / Лишь бы люди прочитали, / Лишь бы все прошло в печать — / Мелочи все и детали. Возможность быть услышанным хоть когда-нибудь перевешивает жгучую сегодняшнюю боль. Для Слуцкого стихи, спрятанные в столе, словно бы не совсем стихи, поэт, не открывшийся миру сполна, словно бы не совсем поэт. Всякая недоговоренность противоречила его душевному строю.
По мысли Слуцкого, читатель должен знать о нем все. Должен знать (с мелочами и деталями) его полуголодное харьковское детство. Его плебейскую гордость. Его отроческую завороженность революцией — той, что уже преобразила Россию, и той, что со дня на день восторжествует во всем мире. Его «русское еврейство» (с полновесными ударениями на обоих словах — вопреки салонному зубоскальству и «добросовестной» демагогии любителей трехгрошовой «определенности»). Его — с мальчишеских лет и до страшного конца — ничем не одолимую веру в поэзию. Его войну (здесь любое уточняющее указание прозвучит бестактно и хило). Его ужас возвращения из освобожденной от фашизма Европы домой, где, как выяснилось, вчерашние победители никому не нужны. Его отчаяние послевоенной поры (Не отличался год от года, / Как гунн от гунна, гот от гота / Во вшивой сумрачной орде. / Не вспомню, что, когда и где.). Его исцеление стихом (Вновь и вновь кладу земной поклон / Той, что душу вновь в меня вложила, / Той, что мне единственным окном / Изо тьмы на солнышко служила. // Кланяюсь поэзии родной, / Пребывавшей в черный день со мной.). Его каторжную работу по осмыслению и переосмыслению истории страны и своего в ней участия. Его головокружительные надежды оттепельной поры. Его заблуждения и ошибки, вину и покаяние. Его ужас от ласково душащей современности семидесятых и трагическое сознание собственной неуместности на позднесоветском лживом пиру (Я был в игре. Теперь я вне игры. / Теперь я ваши разгадал кроссворды. / Я требую раскола и развода / И права удирать в тартарары); его последнюю трагедию… И еще читатель должен знать о той самой роковой нерасслышанности, о том по-некрасовски переживаемом разрыве меж поэтом и народом, мысль о которых постоянно гвоздила Слуцкого, была его неизживаемой мукой.
Слуцкий умер двадцать лет назад — как раз в ту пору, когда стало «можно». Что ж, предоставленная новыми временами возможность была использована. Уже в перестройку стихи Слуцкого лавиной хлынули на журнальные страницы. Публиковал их Юрий Леонардович Болдырев, исследователь, трепетно Слуцкого любивший и истово стремившийся исполнить волю поэта. Итогом его подвижнической работы стало трехтомное собрание сочинений (1991), отыскать которое у букинистов (несмотря на еще «советский», внушительный тираж!) крайне затруднительно. Несколько «догоночных» публикаций появилось в первой половине 90-х. В минувшем году увидели свет две книги, подготовленные старейшим другом Слуцкого Петром Гореликом — том прозы «О других и о себе» (М.: Вагриус), в который вошли очень страшные «Записки о войне», и свод воспоминаний о поэте (СПб., журнал «Нева»; об этих — без преувеличения, событийных — изданиях читатели нашей газеты были по их выходе оповещены). Кажется, все в порядке. Должное воздано. Тексты распечатаны. Можно успокоиться.
Не получается. Формально Слуцкого никак не назовешь забытым. Кроме воспоминаний, были в последние годы яркие статьи — и критиков старшего поколения, тех, кто знал его лично (например, Льва Аннинского и Владимира Огнева в февральской «Дружбе народов» за этот год), и более молодых (например, Олега Дарка и Никиты Елисеева). Говорилось и о непреходящей ценности стихов, и о кровной связи Слуцкого с Россией, и о его «двадцативечной» сути, и о значении его поэзии как для распрямления общественного сознания, так и для движения русской поэзии во второй половине минувшего столетия. Эпитет «великий» мелькнул уже не один раз (громких опровержений, вроде бы, не было). И в вузовских учебниках все чин-чинарем, и в обойму поэтов, с коими надлежит знакомиться школьникам на уроках литературы в одиннадцатом классе, Слуцкий вставлен. А все равно что-то свербит. Не договорено. Не додумано. Не расслышано.
Можно, конечно, сказать, что это общая проблема поэтов позднесоветской эпохи. Что и Тарковского, Самойлова, Левитанского, Жигулина, Соколова, Рубцова читают меньше, чем стоило бы, и зачастую неадекватно. Что, кроме нобелиата Бродского да поющих Окуджавы с Высоцким, все примерно в одинаковом положении. И это будет той самой полуправдой, которая хуже лжи. Не только потому, что если несправедливость распространяется на всех, зло в конкретном случае меньшим не становится, а потворствовать злу, ссылаясь на объективно подлый характер времени и неизбежность «забывчивости» — позорно. И даже не потому, что все-таки посмертные судьбы у разных поэтов — разные. Но и потому, что Слуцкому было не додано особенно страшно. Потому что и в безжалостном ХХ веке трагедия была уделом не всякого человека и поэта, а Слуцкому — выпала. (Напомню: трагедия — это не тяжелые жизненные обстоятельства; трагедия — это столкновение личности с безликой, могучей и значимой для личности силой, это внутренний неразрешимый конфликт.) Потому что «глухая слава» и «музейность» объективно противоположны строю его творчества, напряженной мелодии его судьбы, больше того — прямо им враждебны. Потому что не утихшая боль Слуцкого, его истовый идеализм и самоубийственная трезвость, его стихи и его судьба могут много чему научить именно в наши мутные дни. Потому что русский читатель просто не знает, как много сказал Слуцкий — для него и про него, сегодняшнего.
Как исправить это положение? Да как и во всех прочих «сложных» случаях. Додумывать. Договаривать. Делать дело. Без поправок. Как сделал его составивший книгу Слуцкого и сопроводивший ее серьезной статьей Лазарь Лазарев.
Конечно, в «лазаревском» томике представлен не «весь Слуцкий»: объем ограничен, у составителя — свой вкус (любопытны как пересечения, так и расхождения новой книги со сборником «Странная свобода», который составил пять лет назад поэт Олег Хлебников), а полное научное издание поэзии Слуцкого — дело будущего (судя по всему, весьма трудоемкое и проблемное). Но это — настоящий Слуцкий. Даже в отсутствие нескольких хрестоматийных стихотворений. Для тех, кто стихи эти сразу вспомнит. А для тех, кто забыл (либо никогда не знал), процитирую невошедшее:
Люди сметки и люди хватки / Победили людей ума — / Положили на обе лопатки, / Наложили сверху дерьма. // Люди сметки, люди смекалки / Точно знают, где что дают, / Фигли-мигли и елки-палки / За хорошее продают. // Люди хватки, люди сноровки / Знают, где что плохо лежит. / Ежедневно дают уроки, / Что нам делать и как нам жить. Так нечего их слушать! Ведь тем же Слуцким сказано: Надо думать, а не улыбаться, / Надо книжки умные читать, / Надо проверять — и ушибаться, / Мнения не слишком почитать. // Мелкие пожизненные хлопоты / По добыче славы и деньжат / К жизненному опыту / Не принадлежат.
Андрей Немзер
03.08.2006.
Халва на рыбном рынке
О сказочном романе и не менее сказочной литературной жизни
Ко мне, о правоверные! Сюда, сюда! Я расскажу вам вещи неслыханные, которых вы не найдете ни в одной книге! Сюда, о правоверные! Знаменитый рассказчик Махмед ибн Абу Сульма жаждет усладить ваш слух! Истории о царевичах и красавицах! О терпящих бедствия! О влюбленных и разлученных! О погибавших и спасенных! Сюда, ко мне, о правоверные! Я рассказывал эти истории при дворе иранского шаха и повелителя Чин-Мачина! И они подносили мне богатые знатные дары — парчовые халаты и прекрасные ковры! Полосатые шелка и жемчужины — сколько захватит рука! И они дарили мне вниманье и так говорили: воистину у Аллаха есть рассказы слаще пирожного! Всего один дирхем, или один даник, или сколько позволит ваша щедрость во имя Аллаха великого, справедливого!..
Так начинается сочинение Далии Трускиновской «Шайтан-звезда» (М.: Форум), и зачин этот кажется мне приличествующим не только самой книге, но и разговору о ней. В зазывных криках базарного рассказчика нет обмана. Ну, разве что про успехи при дворах властителей полумира прилгнул, но ведь не без основания: доведись могучим государям услышать начало истории о царевиче Салах-эд-Дине и прекрасной Захр-аль-Бустан, которым тешились правоверные у ворот хаммама, они бы непременно расщедрились, разумеется, прежде потребовав продолжения. Но чего не было, того не было. Ибо наш краснобай усердствуют вовсе не для того, чтобы стяжать безмерные богатства (или хотя бы пригоршню монет на ужин, от каковых, впрочем, не откажется), но для того, чтобы занимательной истории внимали в единственно подходящем месте, а прервалась она на месте самом неподходящем… Дело в том, что у уличного рассказчика (владельца книги, в которой изложена эта история) — свои далекоидущие замыслы, у набившегося к нему ученика (который читает правоверным эту самую историю, не зная ее конца) — свои, а у служанки рассказчика (которая до поры кажется фоновым персонажем, потребным лишь для тормозящих сюжет колоритных перебранок с хозяином и его учеником) — свои… Кто такие на самом деле Саид, Мамед и Ясмин, почему они оказались вместе, как их судьбы связаны с загадочными событиями, о которых услышали посетители хаммама, и чего они хотят достигнуть, читатель узнает где-то в середине повествования. Правильное же представление о каждом из них получит только в финале, когда все хитросплетенные узелки развяжутся, добро более-менее одолеет зло, наиболее коварным негодяям воздастся по заслугам, вопросы престолонаследия в маленьком арабском царстве (разумеется, великом и обильном) получат надлежащее решение, джинны и ифриты, выполнив надлежащие миссии, отправятся восвояси, возлюбленные соединятся (совсем не так, как виделось в середине текста!), клятвы будут исполнены, а троица трагикомических персонажей (виновников не только собственных злоключений и приключений) вновь соединится, дабы выпить за то, что приобрели наши сердца. Сердца этих и других героев, сердца читателей, которые обрели все, что было обещано, и сверх того.
В «Шайтан-звезде» есть прихотливо заверченный и красиво распутанный сюжет, ни одна из побочных линий которого не пропадает даром, сказочное благородство и неизреченное коварство, колоритные исторические (действие происходит в пору Крестовых походов) и бытовые подробности (харимы, то есть гаремы, хаммамы, то есть бани, и прочие базары с мечетями), колдовство и битвы, странствия и торговые операции, поиски мудрости в старинных книгах и дворцовые перевороты, религиозные контраверзы и столкновения разных культур (мир франков, то есть Европа, описан без симпатии — знамо дело, моются два раза в год да и то в лохани, никаких тебе хаммамов с бассейнами и массажными утехами!), возвышенные стихи, откровенно буффонные сцены и суфийские мудрости. А также любовь, верность слову, мужество, женственность, чадолюбие, дружество, противоборство с ложной судьбой и покорность судьбе истинной. Восточный пестрый слог выдержан от зачина до финала, но, как ни странно, не приедается. Кажется порой, что без очередного На голове и на глазах или Клянусь Аллахом можно обойтись, но раздражиться не успеваешь, ибо тут-то сюжет и делает новый непредсказуемый вираж. Словом, «Шайтан-звезда» очень приятная книга. Умело построенная, держащая читателя в постоянном напряжении несмотря на внушительный объем (семьсот страниц убористого шрифта!) и мнимо «замедленный» тон рассказа, снисходительная к человеческим слабостям (в людях много всякого намешано, недостатки их продолжают достоинства, а тем, кто некогда согрешил, не заказано раскаяться, измениться и исправить содеянное), но различающая благо и зло, славящая добрые чувства без натужного морализаторства, игровая, но не «заигрывающаяся». Ясно, что зачин характеризует не только вводную историю. И я радостно ему вторю: Сюда, хоть вы и не правоверные! Вас ждут чудеса и подвиги, пустыни и оазисы, ужасы и восторги, пилав и щербет, джинны и гурии. Если вы направляетесь в отпуск (благо, лето еще не кончилось) прихватите с собой толстенную книгу о девушке по имени Джейран, что родилась под Шайтан-звездой, но была одной из самых верных и возлюбленных дочерей Аллаха, претерпела множество испытаний, помогала всем добрым людям, которые встречались на ее пути, и обрела истинное счастье. Я читал эту книгу в среднерусской полосе при умеренном солнце и моросящем дождике, но, уверен, что и на средиземноморских пляжах вы получите не меньшую порцию удовольствия. Только не спрашивайте меня, о ждущие приятства, где добыть эту достославную книгу. Я прочел ее случайно.