Между тем в лучшем, на мой вкус, романе Успенского «Там, где нас нет» славный богатырь Жихарь не желал существовать по коловратным законам Коркиса-Боркиса. И худо-бедно с вечной повторяемостью разбирался. Конечно, потом на бедного Жихарку новые (старые) шишки опять (как всегда) валились, а заключительная часть трилогии о его похождениях («Кого за смертью посылать») заканчивалась довольно грустно. Все вроде бы так же — вечные напасти, верность долгу, усмешка над самой возможностью happy end’а, а разница чувствуется. Подмывает влепить — «дьявольская», но лучше все-таки воздержаться.

Тупой оптимизм ничем не лучше упертого скептицизма. Мнимая простота стоит навороченной многозначительности. Внешне странный (а если подумать — очень понятный) синтез «героизма» и «пофигизма» — далеко не самый дурной вариант позиционирования сегодняшнего русского интеллигента. Роман «Марш экклезиастов» не хуже, а много лучше изрядной части нашего «чтива». Это похвала небольшая, но произнести ее следует. Есть в книге и удачные остроты, и изящные сюжетные ходы, и стремление сделать персонажей живыми. В конце концов даже басни не ради одной морали (идеологии) пишутся. Но как раз с басней (сказкой, историей, человеческой комедией) далеко не все у авторов «Марша экклезиастов» в порядке. Не творческая игра с «вечными» сюжетами и мерцающими цитатами в книге доминирует, а калькирование и склеивание моделей, кем-то уже использованных. В том числе — самими соавторами. Не Гумилев здесь действует, а типовой супермен, которого худо загримировали не под самого поэта, а под «выигрышного» персонажа романа «Посмотри в глаза чудовищ». Потому и «экклезиастский» пафос кажется не фундаментом романа, а следствием его собственно литературной слабости, инерционности письма, отсутствия выдумки. Той смелости изобретения, что была в «гумилевском» романе, трилогии Успенского о Жихаре и его прошлогодней — на полуслове оборванной — сказке «Невинная девушка с мешком золота». Понимаю, что нет уз святее соавторства, а давать советы писателю глупо. Но само на язык просится: докончи нам Илью-богатыря…

Андрей Немзер

13.07.2006.

И вот она, эта книжка

Александру Галичу опять не повезло

У каждого поэта есть строки-эмблемы. Узнав, что в заголовок вступительной статьи к первому претендующему на научность изданию стихов Александра Галича вынесена цитата, а за ним следует два эпиграфа, «источники» угадает всякий. Ну да, Началось все дело с песенки… И вот она эта книжка, / Не в будущем, в этом веке… Те, кто выбраны, те и судьи?! / Я не выбран. Но я судья. Что ж, В. Бетаки, подготовивший «Стихотворения и поэмы» для Большой серии «Новой библиотеки поэта», в своем праве. Но и читатель вправе спросить, что же это все-таки за книжка? Появившаяся уже в будущем (для Галича) веке, после целого ряда других изданий.

То, что Галича следовало публиковать в престижной серии с серьезными эдиционными традициями, обсуждению не подлежит. Даже если кому-то его песни «не ндравятся» (дело вкуса; по-моему — свидетельство безвкусия), даже если кто-то не видит, какую значимую роль сыграл Галич в освобождении поэтического языка конца ХХ века (его многоплановое влияние на очень разных поэтов — богатая и сложная филологическая тема), отрицать общественно-историческое значение этого поэта, его сцепленность со временем, его воздействие на несколько поколений русской интеллигенции невозможно. Галич — часть нашей истории, а потому и отношение к его наследию должно быть историческим. Что, кстати, и соответствует задачам «Библиотеки поэта». «Просто читать стихи» можно и по другим томикам.

Между тем подготовленная Бетаки книга пригодна только для «просто чтения». Разумеется, текстология Галича — проблема сверхсложная. Когда поэт был вынужден эмигрировать, рукописи ему взять с собой не позволили (судьба их неизвестна), а потому составленные Галичем и вышедшие на Западе сборники остаются основой для любого издания. Да, в данном случае невозможно игнорировать «последнюю авторскую волю» (как ни абсурдно звучит это словосочетание в советском контексте). Да, тексты Галича датируются с трудом — но ведь кое-что здесь сделать можно. Составитель и делает, честно фиксируя: Имярек сообщает, что слышал такую-то песню в таком-то году. А за Имярека, простите, кто поручится? Он ведь и напутать мог. Ясно, что необходимо сличение разных свидетельских показаний, сквозной просмотр мемуарного корпуса, анализ магнитофонных записей (не для установления «верного» текста, ибо вариативность тут «входит в стоимость путевки», в закон жанра), наконец, пристальное внимание к собственно текстам, в которых спрятаны полустертые «знаки времени». Ничем подобным в комментариях и не пахнет. История выносится за скобки — читателю представлен «свод текстов», раскассированный (да, самим Галичем, но оттого не легче!) по тематическим блокам. Поэт, лишенный истории, конечно, остается собой, но и утрачивает совсем не мало.

Ладно, оставим каверзные проблемы текстологии и хронологии. Есть ведь собственно поэтика — сюжетосложение Галича, его принцип обращения со словом, его цитатные ходы, его мифотворчество, включенность в традицию и полемический диалог с советчиной. Есть просто забытые реалии. Что ж, иные из них комментируются. Через две третья, и весьма приблизительно. О прочих составляющих комментария лучше и не заикаться.

И вступительная статья ситуацию не исправляет. Она написана со зримой любовью к Галичу, в ней есть интересные мемуарные фрагменты, есть попытки анализа (вторичные, эмоциональные и, увы, беспомощные). Это не халтура — составитель очень старается «делать как надо». Это дилетантизм, одновременно наивный и воинственный. И вот она, эта книжка…

Можно утешаться тем, что все предшествующие были еще хуже, что к основному корпусу добавлены песни из спектаклей и фильмов и тексты эмигрантской поры, что сам факт тиснения Галича в «Новой библиотеке поэта» знаменует… Да ничего он не знаменует! Честное слово, и без этого полуфабриката мы знали, что Галич — большой поэт. Публиковать, комментировать и осмысливать которого надлежит профессионалам.

В выходных данных значатся фамилии художника, художественного редактора, верстальщика и корректора. Редакторская отсутствует. К чему бы это?

Андрей Немзер

14.07.2006.

Мы еще почитаем

Позицию «несущей прозы» в «Новом мире» (№ 7) занимает фрагмент книги Марка Розовского — «Театральный человек». Не знаю, какая часть воспоминаний Розовского осталась за пределами журнала, но напечатанному тексту куда больше к лицу их общее название, ушедшее в мелкий курсив подзаголовка — «Дело о конокрадстве». Ибо рассказывается здесь о том, как великий режиссер и всевластный хозяин Большого драматического театра Георгий Александрович Товстоногов увел у Розовского задуманный и поставленный им спектакль — инсценировку толстовского «Холстомера», всемирно прославленную «Историю лошади». Сюжет известный: кто же в те баснословные года не слышал, как Товстоногов «спас» перспективный, но робкий опыт приглашенного режиссера, вдохнул в спектакль могучую энергию, перенес на Большую сцену и превратил в абсолютный шедевр. Розовскому сочувствовали, но с обязательным вы же понимаете… Куда, дескать, дилетанту, всю жизнь работавшему в студийных условиях (да, не по своей вине — но что ж поделаешь?) супротив гения-мастера! Одно дело придумать, другое — воплотить. И вообще пусть спасибо скажет, что имя в афише значится… Работала эта модель идеально. Как и в других историях из жизни БДТ. Например, об исчезновении из театра Сергея Юрского. Лез, мол, на рожон, раздражал Романова (был такой персек ленинградского обкома, кандидат в члены ихнего политбюро, попросту говоря, царь, бог и воинский начальник города на Неве). Ну, не жертвовать же ради строптивца-вольнодумца лучшим театром всех времен и народов! И вообще гений — а если Товстоногов не гений, то кто же он? — всегда прав.

Ныне о БДТ и Товстоногове написано изрядно. Тем же Юрским. Владимиром Рецептером — на мой взгляд, замечательно точно и тонко. Да и разговоры в моде совсем иные. Так что угадать общий контур истории, которую рассказывает Розовский, совсем не трудно. Да, обида. Незаживающая. (Кстати, и у Юрского не зажила. И у Рецептера — сюжет с «Королем Генрихом IV» не тождествен «холстомеровскому», но сходство приметно.) И не отменяющая уверенности обиженного: Товстоногов был гением! Что ж, кто теперь принимает на веру наивное речение Моцарта о гении и злодействе. Наоборот, научно доказано, что крупный художник должен быть эгоистом, деспотом, предателем — иначе не реализуешься! Тем более в театре, где при любой погоде все тянут одеяло на себя и за выигрышную роль готовы удавить ближнего. И только железная рука гения-деспота способна сдержать эту энтропию и лепить из пакостного матерьяльца шедевр за шедевром. Были же у нас когда-то великие театры, и где они? Что, к примеру, стало с БДТ после смерти Товстоногова? И разве не на эру Товстоногова приходятся звездные часы тех же Юрского, Рецептера (если оставить в стороне его писательскую ипостась), Розовского?

Тут, конечно, можно спорить, но лучше пусть этим занимаются знатоки театра. Я же скажу: если это действительно так, то тем страшнее. Если театр, журнал, научная школа могут плодотворно функционировать лишь под сенью железного (и аморального) вождя, а с его уходом обречены на инерционное бытие либо распад, то позволительно спросить: нет ли вины за «культурным героем» (иначе говоря — всевластным давилой)? Еще одно мысленное усилие — и формулируешь: нет уж, лучше без «великих». И становится совсем тошно.

Много лет назад внимал я, мальчишка, разговору взрослых о тогдашней новомирской новинке, повести Юлия Крелина «От мира сего», героем которой был Начальник — блестящий врач, могучий и безжалостный советский администратор, очень одинокий, точно знающий, что умирает от рака, человек. Один из собеседников, молодой, даровитый и уверенно идущий вперед физик тогда обронил: В общем, все шефы — сволочи. Подействовало сильно (сколько лет прошло — помню!). Подействовало потому, что прежде я не раз слышал (в частности, от изрекшего приговор) похвалы научной состоятельности, порядочности, интеллигентности этого самого шефа. Так вот с тех пор и думаю: неужели все-таки все? И, грешен, каюсь: не могу с этим тезисом согласиться, хотя подтверждений за минувшие тридцать с гаком лет получил предостаточно. Наверно, поэтому и воспоминания Розовского (в которых есть жгучая боль, но нет злобы) прочитал залпом. Нет, я не Товстоногова хочу оправдать. (Хотя — вопреки привычному и часто бессмысленному речевому клише — он в этом, по-моему, нуждается.) И призывать к посмертной расправе с «конокрадом» не тянет. И провозглашать затрепанное все сложнее тоже охоты нет. Но ведь действительно: сложнее. И вовсе не в силу «театрально-советской» огласовки этой печальной — вечной — истории. Цепляет.

Как цепляют два обычных житейских рассказа Нины Горлановой в той же журнальной книжке (один об одинокой «Акушерочке», другой — «Ребенок Ксюха» — о детях, переживающих родительские размолвки.) Или повесть Людмилы Агеевой «Дом над озером» («Знамя», № 7), материала которой вполне хватило бы на объемный роман. Не стану пересказывать парадоксального сюжета этой — по определению автора, скучной истории; скучно при чтении точно не будет — будет грустно. К чему нам, впрочем, не привыкать.

Знаменский «Восходитель» Леонида Зорина — монолог одного из «почти хозяев» жизни, трезвого и целеустремленного эксперта-референта, достойного наследника Молчалина, Растиньяка и Глумова, которому автор не дал имени (а зачем?), но дал возможность выговориться, почти оправдаться, почти возбудить у читателя сочувствие, почти доказать свою правоту. Почти. И тут, как с завоеванием жизненных пространств, только почти. Которое, как известно, не считается. Это-то деликатно и изящно выстроенное почти и цепляет. Крепко.

К сожалению, не могу так сказать о рассказах Александра Снегирева в «Знамени», «новомирских» сочинениях Ильи Кочергина и Андрея Волоса. Профессионально свинченная проза, но не цепляет. Ни кочергинская повесть («Сказать до свидания») о путешествии в алтайскую глушь бабушки и внучки к их непутевому сыну и отцу, который бросил опостылевшую столицу. Ни Волосова энциклопедия расположенных в азбучном порядке баек: «Абхазия», «Анатомия свиньи», «Анекдот» и так далее до «Бутылита»; если двигаться в том же темпе, то, пожалуй, этой «Алфавиты» и на будущий год хватит. Что же до дебютанта (лауреата премии «Дебют 2005»), то его на подвиги благословляет сам Евгений Попов: «Снегирев пытается работать “поверх барьеров” авангардизма, “чернухи”, лакировки, самолюбования, макабра, попсы и прочей мути». Оно и видно. Как в «Авиэле», где герой делает обрезание (предварительно доказав свою сомнительную принадлежность народу Израиля), дабы преуспеть по сексуальной части, так и в «Бабушке», где приятель рассказчика, транспортирующий урну с прахом старушки к месту захоронения, затевает бандитско-молодецкое состязание-бодание на дороге с другим хамоватым водителем, в результате чего урна раскалывается, а прах рассыпается по салону машины. «Писать такие короткие реалистические (извините, критики, за выражение) рассказы трудно, но весело». Полагаю, критики отнеслись бы к мэтру с пониманием и без извинений. Что такое «реализм», точно не знает никто, а правота бессмертной песни Высоцкого неколебима: Жираф (Попов) большой — ему видней!

«Знаменский» конференц-зал посвящен пятидесятилетию ХХ съезда КПСС; это историческое событие обсуждают Михаил Горбачев, Виктор Шейнис, Борис Дубин, Мариэтта Чудакова, Игорь Виноградов и др. В очерке «Памяти одинокой тени» Григорий Померанц рассказывает об Ольге Григорьевне Шатуновской, старой большевичке, прошедшей сталинские лагеря, а в пору оттепели принимавшей деятельное участие в расследовании убийства Кирова. Статья Натальи Ивановой об «особенностях национального дискурса в современной литературной критике» называется «Лютые патриоты» — точнее не скажешь.