Максим Кантор. «Учебник рисования». Полторы тысячи страниц тусовочного философствования от давно и крупно раскрученного (очень покупаемого и богатого) художника. Скажем, авангардиста. Или — постмодерниста (хотя постмодернизм Кантор как бы не жалует). «Зияющие высоты» Зиновьева я когда-то дочитать смог. «Бесконечный тупик» Галковского целиком не осилил. Таскать нам не перетаскать…

Наум Коржавин. «В соблазнах кровавой эпохи». Вторая non-fiction позиция шорт-листа. Двухтомные мемуары одного из старейших наших поэтов, в прошлом году наконец-то полностью изданные в России. Книга предельно искренняя, умная, благородная. Очень хочется, чтобы воспоминания-размышления Коржавина прочли все, кто умеет думать. Но выдавать их за литературную новинку странно. Почтить большого мужественного писателя нужно было давно. Но, по-моему, иным способом.

Анатолий Королев. «Быть Босхом». На мой взгляд, единственная относительно живая вещь нашего маньеристского вольнодумца, старательно стремящегося то очаровать публику красотами извивистого слога, то шокировать свеженькими новостями о смерти Бога и дьявольской природе художества. Малую аполлонгригорьевку Королев за «Быть Босхом» получил. Может, и среди бизнесменов есть любители «востренького».

Марина Палей. «Клеменс». На фоне этой гомоэротической истериады и Королев сойдет за пуриста, скромника и традиционалиста. К тому же с автором по-хамски обошлось прошлогоднее букеровское жюри, не пустив этот неприятный, вторичный (по-моему, просто хилый), но уж явно не коммерческий и вполне «художественный» роман в длинный список. Нынче справедливость торжествует. А кое-кто вспоминает, каким чудом была (и остается) проза Палей рубежа 80–90-х.

Ольга Славникова. «2017». Об этом романе я писал совсем недавно (см. «Время новостей» от 17 апреля). Потому, не вдаваясь в детали, констатирую: на мой взгляд, это одна из самых сильных и живых книг последних лет.

Далия Трусниковская. «Шайтан-звезда». Ну должно же быть в списке хоть одно фэнтези! А собственно, почему?

Людмила Улицкая. «Люди нашего царя». Коктейль из «Работницы» и «Плейбоя» давно стал ходовым товаром. А тут еще к тому же залит он не в роман, а в сборник рассказов. Так что эксперты продемонстрировали свою широту. Других сборников малой прозы в шорт-листе нет.

Михаил Шишкин. «Венерин волос». Бестселлер наш. Национальный. Прямиком с берегов Женевского озера. Ворованная кровь, глубоко личные сопли, общекультурные слюни. Не с «Большой книги» триумфальное шествие этого мастера шармирующей безвкусицы началось, не здесь и закончится. Скучно, девицы…

Как говорил в подобных случаях Хармс: Вот, собственно, и все.

Если кого-то интересуют мои предпочтения, то утаивать их не стану. Я бы хотел видеть призерами «Большой книги» Дмитрия Быкова («Борис Пастернак»), Александра Кабакова («Московские сказки») и Ольгу Славникову («2017»). А кто из них получит три миллиона рублей, кто — полтора, а кто — «всего лишь» один, мне совершенно все равно. Ну а перечитывать придется весь список.

Андрей Немзер

31.05.06.

Верно ли? Спорно ли?

«Стихотворения и поэмы» Семена Кирсанова в «Новой библиотеке поэта»

Большая серия «Новой библиотеки поэта» (СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект») пополнилась томом «Стихотворений и поэм» Семена Кирсанова (1906–1972). Возможно, издание приурочено к близящемуся столетию поэта, возможно, совпадение случайно, но появление книги, вобравшей изрядную часть огромного кирсановского наследия (составление, подготовка текстов и примечания Э. М. Шнейдермана), можно и нужно приветствовать. Главное дело «Библиотеки поэта» — максимально полно и точно запечатлеть историю русской поэзии, а из истории этой Кирсанова, младшего лефовца, вернейшего из учеников Маяковского и (того больше) Асеева, эксцентрика, умевшего соответствовать социальному заказу, но не желавшего поступаться своими навыками, — вне зависимости от наших «нравится — не нравится» — изъять невозможно. Другое дело, что принимающий благодаря научно-издательской работе более-менее отчетливые очертания многовековой сюжет отечественного стихотворства далеко не на всех своих поворотах ласкает глаз, нежит слух и врачует дух.

Вступительная статья к тому — «Семен Кирсанов, знаменосец советского формализма» — стала одной из последних (предсмертных) работ М. Л. Гаспарова. Поражает она не только масштабом изысканий (Кирсанов писал всю жизнь как заведенный, и Гаспаров уделяет пристальное внимание самым разным текстам, в том числе, не попавшим в книгу), отточенностью формулировок, ясностью слога и выверенностью композиции (что, собственно, можно сказать о любой работе Гаспарова), но и неподдельным, до страсти доходящим сочувствием к герою. Гаспаров выявляет скрытую трагедию «трюкача» и «фокусника», внешне благополучного, но всегда находящегося «в подозрении» советского стихотворца. Изо всех сил он стремится убедить читателя: Кирсанов был настоящим поэтом. И ты веришь — пока читаешь Гаспарова. Когда переходишь к Кирсанову, получается хуже.

Такую — одновременно снобистскую и морализаторскую — реакцию Гаспаров предвидел. Исследователь превосходно объяснил, почему при жизни Кирсанов был чужим как для тех, кто игнорировал поэтическую культуру ХХ века вообще, так и для тех, кто канонизировал ее благородные истоки: «Он не годился ни для казенного журнала, ни для самиздата. Скрещиваясь, эти два отношения и порождали привычный образ Кирсанова — фокусника и формалиста». Отметив, что Кирсанов сыграл определенную роль в становлении нескольких приметных поэтов, впрочем, в главном с «учителем» разошедшихся (названы Леонид Мартынов, Борис Слуцкий, Николй Глазков, Ксения Некрасова — ряд можно продолжить, но еще интереснее было бы разобраться с каждым сюжетом отдельно и пристально), Гаспаров констатирует: «Глашатаем его наследия был Андрей Вознесенский, писавший о Кирсанове восторженно и нежно <…> После этих похвал о Кирсанове совсем перестали вспоминать. Это значит, что он уже стал достоянием историков. Это хорошо: история часто бывает более справедливой, чем современность».

Когда бывает, а когда и не очень. Еще вопрос, сумеем ли мы удержаться на том уровне «справедливости» к Кирсанову, что был задан его современниками. Да, за «формализм» постоянно прорабатывали, в разряд «живых классиков» не допускали, кое-какие стихи до читателей не допускали, но ведь книги-то у Кирсанова выходили с завидной регулярностью и в самые черные годы. И впрямую пострадавшим от советской власти его никак не назовешь. Если же говорить о собственно литераторском цехе, то там, конечно, Кирсанову «отдавали должное». И не только поэты, так или иначе к авангарду причастные. Забвение пришло к Кирсанову (как и ко многим его сверстникам или чуть младшим поэтам) в 70-е годы. Если кто и был неблагодарным, то отнюдь не современники, а потомки. Можно ли эту неблагодарность преодолеть сейчас — большой вопрос.

«Вершиной стиховых изобретений» Кирсанова Гаспаров считает «высокий раек», новую систему стихосложения (уж тут крупнейшему стиховеду поверить должно!), прошедшую несколько стадий формирования в поэмах 1930–40-х годов и ставшую основой в «Сказании про царя Макса-Емельяна…». Систему эту исследователь называет «рифмованной прозой». «Рифмованная» — потому что от трети до половины всех слов оказываются зарифмованными (в два с лишним раза больше, чем, например, в «Евгении Онегине»). «Проза» — потому что эти рифмы не членят текст на стихотворные строчки, не подчеркивают в них ни ритмических, ни синтаксических пауз, а возникают неожиданно и непредсказуемо — не как структура, а как украшение». Интересно? Очень! Но путь испытателя крут, особенно если беретесь за еще не изведанный труд. Сначала гипотеза, нить… Но не бойтесь гипотез! Лучше жить в постоянных ушибах, спотыкаясь, ища… Но однажды сквозь мусор ошибок выглянет ключ. Возможно, что луч, ложась на стекло под углом, придает составным особый уклон, и частицы встают, как иглы ежа: каждая снимок, колючий начес световых невидимок. Верно ли? Спорно ли? Просто, как в формуле… Формулу опускаю. Выводы же напрашиваются полярные.

Гаспаров с благородной грустью замечает: «Новая система стихосложения — подарок, которой дарят поэзии не каждый день. Но открытие осталось незамеченным. Все решили, что это индивидуальный поэтический прием Кирсанова — еще один из его формалистических изысков <…> Открытие Кирсанова, невостребованное, легло в запасники русского стихосложения и ждет новой смены литературных вкусов». К сожалению, в «высоком райке» можно увидеть не золотой запас будущей поэзии, а «кирпич», сигнализирующий пылким словолюбцам: здесь тупик, дальше дороги нет. Хочется — вопреки собственным вкусам — надеяться на лучшее, на правоту Гаспарова. Но никак не получается.

Хотя... Легкой выправкой /оленей / мчатся гласные / К Елене. // В темном лике — / Анастасья — / лепота / иконостасья. // Тронь, и вздрогнет / имя — Анна — / камертон, струна, мембрана. // И потянет с клички / Фекла — / кухня, лук, / тоска и свекла. // Встань под взмахом / чародея — / добродетель — / Доротея! // Жди хозяйского / совета, / о модистка / Лизавета! // Мармеладно — / шоколадна / Ориадна / Николавна... Нравился же мне когда-то — на исходе отрочества — этот самый «Девичий именник». Слышалось в нем что-то кроме вымученного остроумия, венцом которого становится рациональное предложение заменить имена — нумерами (читал, небось, Кирсанов запрещенного Замятина): «Я хотела / вам признаться, / что люблю вас, / R-13!» // Отвечаю, / умилен: / «Я люблю вас, / У-1 000 000!»

Нет, видно еще не пора.

Андрей Немзер

06.06.06.

Москва — город поэта

Открыта мемориальная доска Давида Самойлова

Давид Самойлов был истинно московским поэтом, а родной и любимый город начинался для него «с дома на Александровской площади, угол Бахметьевской (теперь площадь Борьбы, 15/1)». Ныне на стене этого дома появилась мемориальная доска (скульптор Игорь Иогансон). Увы, площади не вернули старое название, окрестный пейзаж сильно изменился, но для тех, кто слышит поэта, его дом все тот же. «Дом на Александровской площади угловым своим построением напоминал океанский корабль, носом врезавшийся в шумящий деревьями сад Туберкулезного института. Он как бы плыл по зеленым или желтым колеблющимся волнам листвы, по волнообразным кронам старинного сада, возвышаясь над самыми высокими деревьями».

В этом доме прошло детство поэта, его школьные и ифлийские годы. Сюда он вернулся с войны. Без этого дома, его двора, ближайших улиц у нас не было бы «Выезда», «Из детства», «Двора моего детства», «Пустыря», «Памяти юноши», многих других самойловских стихотворений, колдовской поэмы «Снегопад». Здесь будущий поэт по-пушкински учился языку у нянек, / У молочниц, у зеленщика, / У купчихи, приносившей пряник / Из арбатского особнячка. Этот мир наделил Самойлова особым московским чувством, что роднило его с другим уроженцем и поэтом нашего «святого города» — Пастернаком. По этому миру он тосковал, его прозревал и окликал через десятилетия и расстояния, именно он рождал запечатленные в поэме «Возвращение» приступы ностальгии по цельности и по России, / И по Москве эпохи детства. / Не по большой и суматошной, /А по Садово-Самотечной, / По старой, по позавчерашней, /Со стройной Сухаревой башней. // Москва тогда была Москвою — /Домашним теплым караваем, / Где был ему ломоть отвален / Между Мещанской и Тверскою. / Еще в домах топили печи, / Еще полно было московской / Роскошной акающей речи / На Трифоновской и Сущевской. / Купались купола в проточной / Заре. Ковался молоточный / Копытный стук, далеко слышный, / На Александровской булыжной. / А там, под облаком лебяжьим, / Где две ладьи Крестовских башен, / Посвистывали, пар сминая, / Виндавская и Окружная, / Откатываясь от Крестовской / К Савеловской и Брест-Литовской <…> А эта обозримость мира! / А это обаянье слога!.. / Москва, которую размыла / Река Железная дорога.

Да, «река Железная дорога» размыла и раздавила многое. Но поэзия ухитряется сберечь уже вроде бы исчезнувшее — и поэзия Самойлова сберегает ту Москву и вносит свободный и высокий дух в Москву нашу. Потому и мемориальная доска не только благодарное приношение большому поэту, но и знак того, что Москва остается Москвой, не мегаполисом, резиденцией властных структур и точкой пересечения финансовых потоков, но поэтичным, живым, родным городом, сердцем живой России.

На открытии памятной доски выступили друг Самойлова со школьных лет Анатолий Черняев, старший сын поэта Александр Давыдов, депутат Мосгордумы Евгений Бунимович, директор русского Пен-центра Александр Ткаченко, Олег Хлебников, Александр Городницкий, председатель комиссии по литературному наследию Самойлова Сергей Чупринин… Стихи Давида Самойлова читал Народный артист России Рафаэль Клейнер.

Андрей Немзер

09.06.2006.

Тройная удача

«Национальным бестселлером» признали биографию Пастернака

Лауреатом премии «Национальный бестселлер» стал Дмитрий Быков. За его книгу «Борис Пастернак» (М.: Молодая гвардия, 2005; серия «Жизнь замечательных людей») проголосовали трое из шести членов малого жюри (в том числе — прошлогодний лауреат Михаил Шишкин). Двое судей отдали предпочтение роману Захара Прилепина «Санькя», один — повествованию Андрея Рубанова «Сажайте и вырастет». Сергей Доренко («2008»), Павел Крусанов («Американская дырка») и Игорь Сахновский («Счастливцы и безумцы») остались при нулях. Почетному председателю жюри Эдуарду Лимонову голосовать не пришлось, но героем дня он все-таки стал: внутри питерской гостиницы «Астория», где проходила церемония, порядок поддерживали лимоновские легионеры, на подходах к ней митинговали (невольно пародируя лимоновцев и вовсю пиаря «нечестивца») младые, но правильно обученные супротивники национал-большевиков. Да и весь краткий список Нацбеста был ориентирован на экстремальность-радикальность: Прилепин член лимоновской партии, Рубанов — эпигон ее лидера (да и пишет он об узнике-бизнесмене), политические фантасмагории Доренко и Крусанова настоены на громокипящей (впрочем, в изрядной мере конъюнктурно-игровой) оппозиционности, а Быков старательно и азартно позиционирует себя в качестве абсолютно независимого критика власти, истеблишмента и предварительно окарикатуренного «либерализма», умудренного союзника «пламенных революционеров» и лучшего друга всех гонимых, включая, разумеется, г-на Лимонова.