Колмогоров стремился жить полной жизнью и насыщать окружающую его жизнь смыслом в условиях советской — квазиимперской — системы. Он был строителем, несмотря ни на что. Список из 19 академиков и членов-корреспондентов, 47 докторов и кандидатов — «прямых учеников» Колмогорова — безусловно впечатляет. Список научных и учебных организмов, немыслимых без Колмогорова, впечатлил бы еще больше. (Здесь надо обратить внимание на очерк Н. Г. Химченко (Рычковой) «А еще была у Колмогорова кафедра», посвященный кафедре теории вероятностей мехмата МГУ, не единственной, из возглавлявшихся Колмогоровым, но, кажется, особенно для него значимой.) Не говоря уж о списке научных задач, к решению которых Колмогоров имел прямое отношение. Все это было. Но не в одном мемуаре читаем мы и о другом — о препонах, чинимых ученым, для одоления которых порой не хватало влияния Колмогорова и его единомышленников (в том числе — весьма статусных и влиятельных); об ослаблении и омертвении некогда замечательных научных организаций; о нереализованных проектах. Речь идет о тех самых советских временах, когда государство неустанно — во всех смыслах — опекало науку. Эти времена многими вспоминаются ностальгически, но зададимся простым вопросом: можно ли было «развалить» действительно крепкую и дееспособную систему, какой издали видится подсоветское научное сообщество?
Спросят: при чем тут Колмогоров? Он ли — как и многие другие выдающиеся ученые советской поры — не заботился о сбережении традиций, поддержании здоровой атмосферы в науке, сопряжении науки с культурой (и приобщении к культуре — а не только к изящным искусствам — узких профессионалов), формировании смены? Он ли не понимал значения науки и значения человеческой личности? Он ли не был строителем? В том и дело, что заботился, понимал, был — самим присутствием своим, меняя воздух времени, заставляя общество ценить знание и мысль. Этот-то опыт и должен быть сейчас обдуман — не упакован в благоуханную легенду, не превращен в набор ритуальных клятв верности, не отодвинут с высокомерной иронией в сторону, а именно обдуман. При свете как истории России ХХ века, так и ее новейшего периода. Потому и сборник воспоминаний, составленный А. Н. Ширяевым, кажется мне обращенным отнюдь не только к математикам.
«Опыт биографии» Феликса Светова (М.: Общество «Мемориал»; «Звенья») издан в России впервые. Книга эта была написана на рубеже 1960–70-х, а напечатана в Париже 1985 году, когда автор — Феликс Григорьевич Светов (1927–2002) сидел в тюрьме, откуда отправился в ссылку. Светов назвал «Опыт биографии» «романом», вероятно, имея в виду «роман воспитания». Воспитывался же не только герой-рассказчик, сын «врага народа», большевика, ставшего историком и закономерно сгинувшего в дни большого террора, но и все его поколение: первая книга «Опыта…» называется «Замерзшие», вторая — «Оттаявшие». Воспитываются по-разному, один из главных мотивов повествования Светова — расхождение людей, когда-то очень близких, но выбравших разные дороги. Они вместе замерзали в сталинском царстве и вместе оттаивали в оттепель — а потом пришлось выбирать. Светов был одним из самых приметных авторов «Нового мира» — наверно, самые грустные и жесткие страницы его «Опыта…» посвящены журналу Твардовского, оплоту «легальной оппозиции», глубинное расхождение с которой определило дальнейший путь писателя.
Светов был человеком горячим и увлекающимся (что хорошо видно буквально в каждом «личном» эпизоде «Опыта…»), но не менее важно, что он был человеком, верящим в существование истины. Его инвективы «Новому миру» или театру «Современник» были столь страстны (кто-то не без основания скажет: «пристрастны», но пусть это буду не я) именно потому, что спор шел со вчерашними единомышленниками. Он напряженно искал нравственно-духовные ориентиры, а обретя их в христианстве, не мог жить по допустимой «либеральной» норме. Глупо и безнравственно было бы попрекать всех современников (в широком смысле) Светова, что избирали иные жизненные траектории, но и игнорировать световский выбор, забывать о его выстраданности и продуманности, было бы ничуть не лучше.
Историк русского самосознания второй половины ХХ века без «Опыта биографии» не обойдется, хотя, разумеется, будет читать его «критически». Но сегодняшнее переиздание этой очень искренней, обаятельной и печальной книги рассчитано все же не только на историков. Обстоятельства меняются, а вопрос о человеческой свободе остается. Герои и праведники (впрочем, как и палачи с конформистами) превращаются в персонажей учебника или легенды, а проблема выбора вновь стучится в дверь. Быть может, если бы мы последние двадцать лет серьезнее обдумывали свое прошлое, наше настоящее выглядело бы иначе.
Андрей Немзер
23.05.2006.
Майское изобилие
Литераторы получают награды чуть не каждый день
На исходе последнего весеннего месяца светско-литературная жизнь стала особенно бурной. Торжество прямо-таки наезжает на торжество. За оглашением-чествованием лауреатов «детской» премии «Заветная мечта» (см. «Время новостей» от 25 мая) последовало вручение Национальной премии «Поэт». Сегодня свои награды получат лауреаты Новой Пушкинской премии. 30 мая будут названы главные соискатели «Большой книги». На первую декаду июня выпадут юбилей журнала «Знамя», финал «Национального бестселлера» и присуждение «утяжеленных» Государственных премий. А там недалеко и до длинного букеровского списка, который станет достоянием общественности 30 июня. После чего литературным обозревателям можно будет перевести дух и перейти от сочинения праздничных репортажей и конспирологических трактатов, выводящих на чистую воду все наличествующие судейские коллегии (которые, по определению, являются партийными, самодурствующими, пляшущими под чужую дудку и ни черта не понимающими в литературе), к рецензированию (а то и чтению) новинок отечественной словесности. Если, конечно, летний сезон не принесет нам наряду со свежими фруктами-овощами энное число столь же свежих премий.
О том, что вторым лауреатом премии «Поэт» стала Олеся Николаева, публика узнала 13 апреля (жюри — в тот же день, но примерно полутора часами раньше). Детективные построения (разоблачения) полились как из рога изобилия. Диапазон их был довольно широк: от элегантных многозначительных намеков на скрытую (ведомую одному лишь комментатору) подоплеку, которая тут, как пить дать, имеет место, и выстраивания своих «десяток» возможных лауреатов (обычно довольно правдоподобных, но полностью меж собой отнюдь не совпадающих) до откровенно злобной провокативной ахинеи о выполнении заказа РАО ЕЭС, по инициативе которого премия была в прошлом году учреждена. На прошедшей в Театральном центре на Страстном церемонии звучали суждения совсем иного рода: кроме председателя жюри Александра Кушнера и представлявшего РАО ЕЭС Леонида Гозмана Олесю Николаеву сердечно поздравили Андрей Вознесенский, Василий Аксенов и Олег Чухонцев. Олеся прочитала три стихотворения — два из них (наряду с еще четырнадцатью и поэмой «Собака») вошли в изящную книгу (художник — Валерий Калныньш), выпущенную издательством «Время» в рекордно короткий срок, что отделил определение лауреата и его награждение. В книге, которую получил каждый из гостей вечера, помещена и речь лауреата, финал которой кажется разумным здесь привести:
«Воистину — читаешь стихи — дух захватывает. А пишешь — и чувствуешь, как целый столп энергии извергается из тебя. Воздух вокруг наэлектризованный, напряженный, густой. Садился за стол одним человеком — поднялся уже другим. Душа легка и спокойна: в ней полный штиль, безмолвие, тишина… Остается лишь ждать, когда же опять — ветер подует, заколеблется пламя, поднимется пыль на дорогах, и пойдет волна за волной, за облаком облако, за словом слово, за дуновением речь…
И потому — не нам, Господи, не нам, но Имени Твоему даждь хвалу!»
Имена лауреатов Новой Пушкинской премии известны уже давно. «За совокупный творческий <интересно, какой еще? — А. Н.> вклад в отечественную культуру» 250 000 рублей получит Юрий Кублановский, поэт, не обойденный ни публикациями, ни вниманием публики, ни престижными наградами (в 2003 году он разделил с Ольгой Седаковой премию Александра Солженицына). «За новаторское развитие отечественных культурных традиций» поощрен сотней тысяч молодой прозаик Алексей Лукьянов, автор повести «Спаситель Петрограда» («Октябрь», 2004, № 5). То, что изобретатель вручаемой во второй раз награды Андрей Битов умеет добывать деньги для премирования собратьев по цеху (премию спонсирует Фонд Александра Жукова), бесспорно свидетельствует о его менеджерском даре и немеркнущей харизме. То, что Битову, единолично определяющему лауреатов, нравятся стихи Кублановского и проза Лукьянова — его личное дело. Как и то, что многократно входивший в разнообразные жюри хозяин-барин, видимо, просто не может жить без того, чтобы не осыпать любезных его сердцу сочинителей золотым дождем. Непонятно лишь два обстоятельства. Во-первых, почему премия называется не Битовской, а Новой Пушкинской и значит ли это, что Битов и есть «новый Пушкин». Но тогда было бы резоннее раздавать слонов не 26 мая (день рождения Пушкина по старому стилю), а 27 (день рождения Битова по стилю новому). Во-вторых, хотелось бы уразуметь, почему отец-основатель-распорядитель именуется «председателем премии», что несколько противоречит нормам великого и могучего русского языка. Понятно, что писать пресс-релизы — дело не царское, но ведь и старинная рекомендация «умного возьми себе секретаря», кажется, осмысленности не утратила.
Об остальных грядущих празднествах будет доложено в надлежащее время, а сейчас хотелось бы обратить внимание на событие несколько иного плана и формата. 1 июня — в день рождения Давида Самойлова — в большом зале Центрального дома литератора пройдет вечер, гостям которого будут представлены две книги, которые расскажут много нового о поэте. Одна из них — свод поэм Самойлова — вышла в издательстве «Время» год назад; другая — наиболее полное на сегодня собрание стихотворений — только что (СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», большая серия «Новой библиотеки поэта»). Вечер называется «Неизвестный Самойлов» — участие в нем примут замечательные артисты, которые будут читать, в частности, и те стихи, что долго оставались тайной, исследователи и ценители поэзии Самойлова и, конечно, поэты.
Андрей Немзер
26.05.2006.
Все спокойно — ничего не ясно
Названы соискатели «Большой книги»
Сенсации не произошло. Возглавляемый Михаилом Бутовым экспертный совет премии «Большая книга» превратил «длинный список» претендентов (о нем см. «Время новостей» от 28 апреля) в «короткий» вполне грамотно и аккуратно. Из 71 одного сочинения (59 опубликованных книг и 12 рукописей) борьбу за очень большие деньги продолжат 15 (рукопись среди них всего одна). В принципе шорт-лист мог быть короче (правила позволяют вводить в него от 8 до 15 позиций), но эксперты решили продемонстрировать широту и щедрость. Как водится, несколько весьма достойных работ («Хвастунья» Инны Лиснянской, «Оно» Алексея Слаповского, «Вилла Белль-Летра» Алана Черчесова, «Метка Лилит» Галины Щербаковой) осталось за бортом, несколько претендентов вызывают большие сомнения, но в целом все выглядит пристойно. И предсказуемо. В отличие от итога состязания, который выйдет из тумана в начале декабря.
Поскольку угадать, как сработает «голосовательная машина» (Литературная академия, где наряду с литераторами, издателями и журналистами состоят бизнесмены, представители общественности и прочие ньюсмейкеры), совершенно невозможно, остается лишь исчислить кандидатов. Итак, в азбучном порядке.
Дмитрий Быков. «Борис Пастернак». Одна из двух книг non-fiction, что продолжат борьбу за премию. (А сколько разговоров было о том, как «Большая книга» одолеет треклятое «романное засилье»!) Сила и обаяние работы Быкова отнюдь не в жанровой прописке — это умное, свободное, артистичное, полнящееся любовью повествование о жизни и судьбе великого поэта бесспорно достойно многих хвал, каковые автор уже услышал и еще услышит.
Юрий Волков. «Эдип царь». Экспертный совет дает понять, что знает толк в неомифологизме. Может, и еще кому-нибудь эта советско-фиванская окрошка придется по вкусу.
Андрей Волос. «Аниматор». Фантастическая антиутопия с психологическими наворотами и гуманистическими вибрациями. Шахиды, трупы, чекисты, бешеные бабки. Местами вспоминаешь, что когда-то Волос написал «Хуррамабад». Но быстро забываешь.
Алексей Иванов. «Золото бунта». Этот недурной исторический триллер с прививкой фэнтези и претензией на философичность пиарят так истово и высокопарно, что порой кажется: пиарщики (открыватели пермского самородка) действительно почитают Иванова большим писателем. Что ж, с Акуниным когда-то этот интеллигентский самозавод сработал, а Иванов мастерит свою имитаторскую прозу не хуже. И не лучше.
Александр Иличевский. «Ай-Петри». Единственная рукопись, попавшая в шорт-лист. Выдвинутая одним издательством, ныне переместившаяся в другое. И к чему было спешить? Или не верили номинаторы, что «Большая книга» до будущего года дотянет? Это я о странностях премиального регламента вообще. Что же до Иличевского, то прозаик он одаренный (сужу по опубликованным вещам, а не по пока недоступному роману с горным именем) и привечаемый (лауреат последней премии Юрия Казакова за сильный рассказ «Воробей»).
Александр Кабаков. «Все поправимо», «Московские сказки». Обе последние (на сегодня) книги Кабакова были встречены литературной средой с удивительным единодушием. Роман «Все поправимо» получил большую (хоть и безденежную) премию Аполлона Григорьева. «Московские сказки» (вечные истории в новейшем антураже) мне лично нравятся еще больше. Не вполне понятно только, должно ли их рассматривать как единство (что вроде бы против правил) или как конкурентов. Досадно будет, если от столкновения книг Кабакова выиграет кто-то совсем другой.