Главный герой «Участка» был идеальным, «сказочным» милиционером. В новом романе стражи порядка изображены в точном соответствии с господствующим в российском обществе представлением о работниках правоохранительных органов: они жестоки, корыстны, циничны и опасны для простых людей. Более того, когда милицейский лейтенант (хозяин рынка) впадает в экстаз принципиальности (вспомним Кравцова, а заодно и героя «Анкеты», мечтавшего спасти Россию, став образцовым милиционером), жизнь его клиентов обращается в сущий ад. Впрочем, как и жизнь самого «свежего правдолюбца», в итоге выпертого из органов.

Итак, на смену улыбчивой идиллии пришла гневная публицистика (едва ли не всякому эпизоду романа о «них» можно найти аналог в наших газетах), на смену доброй деревне — осатанелый город, на смену забавно трогательному, но подкупающе достоверному участковому и его чудаковатым, но симпатичным подопечным — злобные менты, наглые нувориши, угрюмые пенсионеры, циничные краснобаи, изворотливые торгаши кавказской национальности и юные продвинутые умники, споро разгадавшие гнусные законы этой подлой жизни и решившие быть первыми среди здешних волков на страх здешним козлам и баранам. На смену «русскому народному детективу» явился детектив «новорусский» и «антинародный».

Заглавным личным местоимением (третье лицо, множественное число) роман открывается: «Они везде». «Они», как объясняет себе на первой же странице пенсионер М. М., «оккупанты», захватившие в стране власть, унижающие «оккупированных», глумящиеся над добром, насилующие женщин, растлевающие детей, корежащие язык… Читали (слышали) мы такое — и не один раз. Да и может ли иначе рассуждать отставной преподаватель общественных наук? Ясное дело — коммуняка, все они такие.

Они — оккупанты. Они — азербайджанцы, презирающие русских и делающие бизнес в России. Они — чиновники, из которых невозможно вытрясти резолюцию для воплощения грандиозного проекта. Они — архитекторы, строящие хлипкие громадины на курьих ножках и наваривающие бешеные бабки на играх с подрядчиками. Они — менты, хватающие кого ни попадя и тянущие деньги с торгашей. Они — охранники, готовые ликвидировать неугодное заказчику лицо за три тысячи долларов (зимой — дороже). Они — владельцы иномарок, стоимость которых равно 640 месячным окладам главного энергетика районного города. Они — народные умельцы, заламывающие за ремонт означенной тачки сумму, которую и выговорить неудобно. Они — рыночные мальцы-побирушки, хватающие оброненную барсетку и истово отпирающиеся от законных требований вернуть чужое. Они — солидные господа, способные убить на месте подозреваемого воришку. Они — прокуроры, радостно гнобящие влипшего в скверную история богатея. Или уничтожающие все следы дела, заведенного на того же самого фигуранта. Они — сволочи, считающие себя вправе ударить старика. Они — правдоискатели, готовые жизнь (свою и тех, кого прежде ошибочно считали «близкими») положить, дабы довести до суда обидчика, вывести на чистую воду его союзников из властных инстанций и тем самым заклеймить «оккупационный режим». Они — компьютерные гении-тинейджеры, терроризирующие хозяев жизни и грезящие о высшей власти. Они — это могучая общность, члены которой свято убеждены, что с чужими можно поступать как угодно. (Несколько раз в романе возникают абсолютно тождественные эпизоды. Только действуют в них представители разных — враждебных друг другу — групп: то милиционеры, то азербайджанцы.) С «ними» можно делать все, потому что они — «они». Всегда готовые мерзко обойтись с тобой. И если воздерживающиеся от подлянки, то из трусости либо от скудоумия.

Нет нужды пересказывать истории, в которые попали «они» — персонажи романа. Слишком знакомы их фабулы (если сводить дело к «фактам» — на некоторые сюжетообразующие узелки указано выше), а изумленно печальной интонации Слаповского все равно не передашь. Меж тем в ней вся суть: роман устроен так, что персонаж, которого только что мы всей душой ненавидели, на голову которого призывали справедливые (да, справедливые!) кары, вдруг, попав в передрягу, начинает вызывать неодолимое сочувствие. Потому что на его месте мог быть ты. Запросто. Ибо ты — из них. Пенсионер М. М., страстно пытавшийся понять, кто здесь «оккупант», а кто — «оккупированный», в конце концов уразумел: это одни и те же люди. Другой герой романа — инородец, неудачник, русский писатель по имени Геран — живет с этим знанием всю жизнь. Он единственный, кто видит «их» резоны, даже когда «они» нарушают все нормы человеческого бытия. Он единственный, кто может «их» понимать и прощать. А когда не может (случалось и так) — мучается.

За это и подарил Слаповский Герану, его любимой и любящей жене (впрочем, чуть было не бросившей чудака) и его пасынку-мальчишке (из-за которого и попали все «они» в чудовищный круговорот) короткое счастье в мнимом «приюте спокойствия, трудов и вдохновенья». Почему короткое? Почему приют мнимый? Да вспомните, сколько проблем и мук выпало Кравцову в волшебной Анисовке. А заодно учтите, что самый жуткий эпизод романа «Они» разыгрывается не в «проклятой» Москве, а в благословенном захолустье: нет, не вологодском — саратовском. То есть там, где случилось большинство прежних «слаповских» историй. На его участке.

«Они» — самая горькая книга Слаповского. Но написана она той же рукой, а надиктована тем же чувством, что и «Участок». Чувство это называется любовью к грешному человеку и скорбному миру, что безжалостно разделен на «нас» и «их». Уничтожить, задавить, перевоспитать, заставить жить по-нашему «их» хочется многим. Равно, как и смачно плюнуть на «них», упиваясь собственным благородством и превосходством. Да и как без того? Ведь «они», действительно, совсем озверели, ведь на улицу выйти страшно… Инородцы, чекисты, буржуи, отчизнолюбцы, журналисты, бомжи, скинхеды, ларечники, шлюхи, алкаши, менты… Это мы, Господи! Нет конца нашим глупым и злобным художествам. И если Ты все еще терпишь нас, если веришь в нашу свободу и добрую волю, если не даешь вконец перегрызть друг друга, то стыдно и смешно жалеть себя и жаловаться на «них». Мы на своем участке — слухи о нашествии инопланетян вовсе не «сильно преувеличены». Слухи эти просто лживы.

23.03.2005.

Отфильтрованный базар

Обзорами литературных журналов я занимаюсь с начала 90-х годов. Тогда я стремился хоть как-то истолковать едва ли не всякий новый опус, выявить смысл (радующий или огорчительный) в каждом редакторском решении. Но для того, чтобы вести речь о смыслах (романов, стихов, статей и редакторских решений, благодаря которым все они становятся публичной собственностью), нужно самому эти смыслы видеть. Или хотя бы предполагать возможность их существования. Видимо, это и называется «участием в литературном процессе». Вот я в нем (много кем в ту пору похороненном) и участвовал. Ликовал, бранился, язвил, давал (бес)полезные советы — был в каждой бочке затычкой, за что и получал время от времени по мозгам от вполне законно раздосадованных писателей и коллег-критиков. Умно это было или глупо — не мне судить. Во всяком случае, мне казалось, что наши (условно говоря — внутрилитературные) споры могут быть интересны читателю, что они втягивают его в мир живой словесности.

Прошли годы, и верх взяло сомнение. Стоит ли руками махать? Зачем обычному читателю газеты (даже и интересующемуся литературой) знать, что в журнале «Ясный пень» проза оставляет желать лучшего, что стихотворец Самоглотов заваливает своими текстами все повременные издания, что у молодого рассказчика Ухватера нет ни одного достоинства, кроме молодости, что живой классик Канареюшкин (чьи прежние сочинения по сей день дороги не мне одному) пишет уже даже не левой ногой и что в критическом разделе журнала «Стерня» благоглупости отставной козы барабанщиков чередуются с заморочками не менее диких третьекурсников? Нельзя валить на подписчика «цеховые» проблемы, даже если нет издания, где их можно было бы обсуждать. Служишь — служи. Информируй публику о том, что, по твоему разумению, достойно прочтения. (Ведь не перевелись у нас замечательные поэты и прозаики, и радоваться их удачам ты пока не разучился.) Или о том, что тебе лично не по душе, но кого-то впечатляет и интригует. Или о том, что ни в какие ворота не лезет, но без тебя станет (уже стало) притчей на устах у всех. Как говорят герои анекдотов и продвинутых фильмов: Фильтруй базар!

Вот я и фильтрую. В четырех мартовских журналах — «Дружба народов», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь» — опубликовано четырнадцать рассказов и «повестей» (рассказов чуть подлиннее) девяти авторов. (Из чего легко сделать вывод: в одном случае нам предложена подборка коротких текстов — так оно и есть.) Представлены все стандартные темы: от солдатской недоли до недоли эмигрантской. Представлены все стандартные типы письма: от сурового правдоподобия до туманной притчевости. Все четырнадцать опусов исчерпывающе характеризуются волшебной формулой — можно печатать. Что с легкостью необыкновенной оборачивается собственным негативом — можно не печатать. Я не сомневаюсь, что каждый из девяти прозаиков хотел донести до читателей какую-то «весть». До меня, однако, не донесли. Либо я и так знаю ту правду (не обязательно здесь ставить кавычки), ради которой автор расставлял слова в относительно осмысленном порядке, либо словесная вязь вообще не вызывает никакой реакции. Кроме профессиональной — не хуже иных-прочих. И в самом деле не хуже. Но не рекомендовать же мне на этом — и только на этом — основании четырнадцать рассказов пытливому читателю? Вдруг поверит? А провести сортировку и вывести полужирным шрифтом несколько имен и названий не могу. Потому что те, что останутся за кадром, ничуть не хуже возможных избранников. И не лучше. Такая вот «песня без слов» получается.

Со стихами примерно та же картина — двенадцать грамотных подборок. «Традиционалисты» уравновешивают «авангардистов», титулованные сочинители — неофитов. Цветут все цветы — во славу редакторского плюрализма. План по стихопроизводству выполнен. Почти столь же успешно, как план по малой прозе. Почти — потому что в «Дружбе народов» действительно нужно читать «Полеты над-под» Инги Кузнецовой, а в «Октябре» — «Загрубелый воздух» Максима Амелина. Что ж, двое из двенадцати (одна шестая предложенного корпуса) — совсем неплохой показатель.

Но ведь есть еще и «большая проза». Та самая, на которой журналы должны держаться. Есть, как без нее. Во всех четырех журналах. О «новомирском» романе Олега Ермакова «Холст» говорить сейчас неудобно — обещано окончание. Быть может, оно как-то динамизирует длинный, тягучий и невнятный текст некогда приметного «молодого прозаика», что давным-давно перестал быть молодым. Коли будет так, то на радостях, пожалуй, рецензию напишу. А коли будет разворачиваться «Холст» прежним, «мартовским», манером, останусь при своем грустном недоумении.

«Роман-палимпсест» Алексея Цыварева «Арундель 405» («Октябрь») обсуждать будет кто-нибудь другой. Допускаю: найдутся литераторы, что усмотрят в этих манерных занудных вариациях на темы апокрифов злонамеренное и циничное кощунство. Допускаю: кощунство (идущее скорее от пижонской дури, чем от сознательной установки) там действительно есть. Допускаю: если вглядеться попристальнее, никакого кощунства не обнаружишь. Допускаю: если все-таки сыр-бор разгорится (чему погода весьма благоприятствует), мигом сыщутся для «Арунделя» велеречивые адвокаты. Допускаю: редакция видит в «романе-палимпсесте» очередную эстетическую провокацию и аккуратно планирует скандал. Если так, то потребуются незаурядные пиар-усилия. Цыварев не Сорокин. А главное, допуская столь многое, не могу я представить себе человека, способного удержаться от сна над томительно скучными страницами «Арунделя 405».

В «Дружбе народов» и «Знамени» ситуация иная. И «Пир» Владимира Алейникова, и «Вечный календарь» Владимира Кравченко непременно найдут своих благодарных читателей (сам я из их числа). Это сильные и свободные вещи, исполненные вдохновенными и артистичными мастерами. Печатать их было не «можно», а нужно. Но естественной потребности в читабельной прозе ни «Пир» (грандиозная поэма о богемном прошлом автора, о нищем и роскошном веселье ранних семидесятых, о ставших мифами «культурных героях» отшумевшей эпохи — Сергее Довлатове, Венедикте Ерофееве, Анатолии Звереве и других замечательных друзьях Алейникова), ни лирический «роман в новеллах» Кравченко о недавних временах удовлетворить не могут. Не для того писаны. Это — поэзия. Не только у Алейникова, что то и дело переходит с метризованной (в разных фрагментах — по-разному) прозы, на беспримесные (хоть и в строчку записанные) стихи, но и у обходящегося без музыкальных вольностей Кравченко, чья книга, судя по всему, опубликована пока далеко не в полном объеме. (Напечатанная в декабре прошлого года «Новым миром» повесть «Из пороха в порох» тесно с «Вечным календарем» связана. Если не просто из него вынута.) Восхищаясь громокипящим повествованием Алейникова (впрочем, несколько затянутым — без иных вставных новелл можно было и обойтись) и сосредоточенными, стройными и умными, исповедями Кравченко, я понимаю, что, увы, чувство это разделит со мной далеко не всякий читатель. В том числе и читатель с хорошим вкусом и доверием к современной словесности. Рядом с Кравченко и Алейниковым должна была бы разместиться более скромная (это не значит «стертая»!) проза. Разместилось энное количество повестей-рассказов, о которых уже (не)сказано.

Если вы думаете, что за плачем по «архаичным» журналам последует гимн «продвинутым» издательствам, крепко взявшимся за производство «бестселлеров для умных», то вынужден вас разочаровать. Прочитал я за последнее время четыре (не считая «Шпионского романа» и «Фантастики» Акунина, что ни в чем не уступают его «Детской книге» — о ней см. «Время новостей» от 11 февраля) романа. С сюжетами, прототипами, сплетнями, обличениями и во весь голос заявленными претензиями на «динамичность», «современность» и «интеллектуальность». Опускаю имена известных и чающих славы авторов, манящие заголовки, названия издательств — здешний базар фильтруется так же легко, как журнальный.